Катабасис - Ребекка Ф. Куанг

— Кому они молятся?

— Самому действию, — сказал нарост. — Они молятся ожиданию, просят сил терпеть до конца. Пока мир не перевернётся. Пока не иссякнет Лета, а владения владыки Ямы не свернутся внутрь себя. Ибо ничто не вечно, даже порядок этой вселенной; однажды восемь кругов сомкнутся, и изменится сам смысл бытия. Они верят, что души очищаются не возмездием и не исправлением, но лишь огнём времени. Что калавада, школа времени, хранит все ответы на загадочные нелепости Ада.

Ответ так разочаровал Элис, что она едва не расплакалась.

— Значит, они ждут впустую.

— Разве у них нет веских причин ждать? — спросил нарост. — Каждая религия объясняет происхождение вселенной. У каждой истории есть начало. Каждое начало подразумевает конец. Одно стало миллионом, который снова сократится до одного. Огни Рагнарёка расколют землю и породят её заново. Даже Отец Время не бесконечен; даже он будет убит.

— И что? — воскликнула Элис. — Они думают, что переживут это? Апокалипсис?

— Апокалипсис не переживёт ничто, — сказал нарост. — Но он избавляет от необходимости выбирать. Они не идут дальше. Не умирают. Только ждут. Ждут, когда перевернутся песочные часы. Новый мир, а за ним ещё более новый. Миры, которых ты не в силах представить, с законами, совершенно непохожими на наши. Миры, где энтропия движется в обратную сторону, а время ведёт к порядку. Миры, где люди летают, а птицы прикованы к земле. Миры, где не существует случая, а будущее — прочный, неподвижный блок. Миры без боли и страдания, миры без субъективности, прекрасные миры, миры, о которых стоит мечтать…

Возможно, подумала Элис; но это была игра не на тысячелетия, а на порядки величин выше. И прежде чем новый мир возникнет, их мир должен умереть — вместе со всем, что в нём есть. Ничто здесь не переживёт переворота песочных часов. Эти души будущего не увидят.

Смотреть на лес, на всю эту растительность, которая сдалась и теперь довольствовалась тем, чтобы едва существовать, становилось всё больнее. Элис вспомнила каждый час, который впустую потратила при жизни; каждую минуту, когда следила за обратным отсчётом на часах, желая, чтобы время шло быстрее. Целые дни она проводила взаперти в комнате, как узница, и безучастно сидела на стуле в ожидании ритуальных знаков, доказывавших, что время идёт: трапез, которых она не ела; молитв, на которые не ходила; колоколов во все часы, напоминавших студентам, что пора шевелиться. Какое облегчение она чувствовала, засыпая; какое разочарование — просыпаясь. Тогда каждый миновавший час казался крошечной победой. Но почему ей так хотелось, чтобы это время исчезло? До чего шёл обратный отсчёт?

По крайней мере, в верхнем мире оставалась ничтожная надежда, что её состояние изменится, что однажды она проснётся и снова почувствует себя нормально, что откроется дверь, найдётся решение. Здесь обратный отсчёт не вёл никуда. Перемены были исключены. Все события здесь были лишь кучками песка в часах: они тянулись вверх, затем осыпались, снова и снова.

Теперь сад казался таким мёртвым и холодным. Это была не зелень. Лишь воспоминание о ней. Жестокая имитация.

И Элис с ужасающей ясностью поняла: в этом заключалось худшее наказание Цитадели, самого Ада. Наказание, которое они создали себе сами. Если Аристотель и Лейбниц были правы и время — это просто изменение, то для них время закончилось. Но не для всех остальных. А они всё ещё должны были его чувствовать: длительность без телоса. Быть выброшенными за пределы времени — лишиться всего, что двигалось циклами, рождалось, росло, старело и умирало; лишиться предков и потомков; лишиться любого места на древе — и одновременно ощущать каждый дюйм его медленного, неумолимого движения… Господи, какой ужас! Одни пни, тупики, где затихало эхо коротких смертных циклов. Бессмертие здесь не было даром. Ничто не проходило, не становилось драгоценным — а потому ничто не имело ценности. Даже мысли: ни одна из них не была оригинальной, лишь эхо чужих мыслей; всё, что они когда-либо могли подумать, уже лежало в позолоченном ящике, по которому только и блуждал луч прожектора. Ничего не прибавлялось; никаких открытий, никакого восторга. Здесь ничто не росло. Только иссохшие пни времени.

Внезапно кампо словно сжалось вокруг неё. Элис увидела себя погружающейся в рощу, всё глубже уходящей среди укоренившихся душ, пока чёрные ветви не сомкнутся над лицом. Её захлестнула паника, захотелось дёргать ветви, колотить листья, поджечь всё вокруг — лишь бы заставить лес шевельнуться. Ох, заставить его кричать!

— Что ж, — огрызнулась она, — если вы ничего не ждёте, кроме конца света, почему просто не умрёте?

В ответ сплетение ветвей рядом с ней тихо застонало. Элис почувствовала, как куст шевельнулся. Что-то затвердело и прижалось к её плечу. Возник силуэт, которого прежде не было. Покатый лоб; широкая грудь.

— Ну вот, посмотри, что ты натворила, — сказал нарост. — Ты его разбудила.

Элис не понимала, отчего нарост так раздосадован. То, что эта Тень сбросит с себя оцепенение леса, могло быть лишь благом. Более того, настоящее чудо: спустя сто лет кто-то здесь сумел обрести достаточно субъектности, чтобы вновь превратиться из растения в человека.

— Здравствуйте, — сказала она.

Подлесок ответил выдохом.

Весь куст задрожал, словно сжался, а затем с треском из оплетавших ветвей вырвалась Тень. Это был мужчина. Он встал. Оказался довольно высоким — огромная, грузная туша, и все его конечности по-прежнему заканчивались ветками. Лицо казалось серым пятном, но с каждой секундой проступало всё отчётливее. Из тумана возник кривой разрез рта. Нос. Два ярких моргающих глаза.

— Успокойся, — велел ему нарост. — Тише, ладно?..

Он сделал неуверенный шаг. Всем телом качнулся, но устоял на ногах.

— Успокойся, — повторил нарост, теперь уже настойчивее. — Давай сперва подумаем, что мы делаем…

Мужчина решительным шагом двинулся по тропе.

— Постойте. — Элис поспешила следом. — Куда вы?..

Он побежал. Заинтригованная Элис последовала за ним. Мужчина спустился по тропе и свернул за угол. Лес внезапно закончился, и внизу перед ними открылся берег.

— Нет! — вскрикнула Элис, но было поздно. Мужчина с разбега бросился с обрыва и на одно невесомое мгновение завис в воздухе. Затем Лета властно притянула его. Где-то раскрылся водоворот, маня к себе, — и мужчину утянуло вниз.

Она не могла не посмотреть.

Мужчина упал в воду лицом вниз и не сопротивлялся. Несколько секунд он держался на поверхности, затем части его тела стали таять в течении — яркими красками, которые разворачивались длинными густыми лентами. Элис виделись то медуза, то парашют, то шарф фокусника; столько красок из одной точки, неиссякаемый источник воспоминаний, растянувшийся