Катабасис - Ребекка Ф. Куанг

— Неужели?

— Ну, все нарушают обещания.

— Бывают обещания пустяковые, — согласился Градус. — А бывают обеты. Обещания, в которых говорится: Вот что ты для меня значишь, вот что я тебе должен. Такие, какие муж даёт жене. Родитель — ребёнку. Учитель — ученику.

По спине Элис пробежал холодок.

Глядя на Дит, она чувствовала, будто к груди прижали осколок льда. Красота приобрела злобный блеск. Элис ощутила таившийся внутри грех — едкую, злую сущность; силу, отравлявшую узы, обращавшую друга против друга, родича против родича. Это чувство можно было назвать лишь поруганием — самой острой, самой жестокой болью, пронзавшей потаённую глубину, в которой она чувствовала себя безопаснее всего.

— Так что ты сделал, Градус? — спросила она. — Кого предал?

Какая-то часть Элис хотела ему отомстить, хотя за что именно — она не знала. За молчание? За внезапную холодность? Рядом с ним Элис чувствовала себя осуждённой, пристыженной, и теперь, когда он снова заговорил, захотелось сделать ему больно. В конце концов, в собственных вопросах он был так бессердечен — теперь она могла ответить тем же.

— Ты этого не спрашивала, — сказал Градус.

— Теперь спрашиваю. Что ты сделал? Почему не пишешь?

— Никогда об этом не спрашивай.

Да ладно тебе, — едва не сказала она, но поняла, что он говорит всерьёз. На его лице не было и следа смеха.

— Я предупреждаю тебя, Элис Ло. — Глаза Градуса окаменели. Он не может быть из этого века, внезапно подумала Элис. Ни у кого из этого века не бывает глаз, настолько убитых временем. Он провёл здесь не одну жизнь. — Признания можно выслушивать, если их предлагают добровольно. Это дозволено. Но если хочешь выжить, запомни одно правило Дита. Никогда не спрашивай.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ

Бледные врата Дита охраняла маленькая нервная Тень. Страж выпятил грудь, наблюдая за их приближением; одну руку упёр в бок, другой сжимал чёрное копьё с резным каменным наконечником. Когда они поднимались, он трижды ударил копьём по мрамору.

— Кто смеет войти в великий Город Проклятых?

— Отвали, Парменид, — сказал Градус. — Это я.

Парменид прищурился на Элис.

— Тогда это кто?

— Она новенькая, — ответил Градус.

— У-ху-ху-ху! — Смешок Парменида взлетел и скатился на несколько октав. Он сально ухмыльнулся Элис. — За что попалась, дорогуша?

— Не отвечай. — Градус протиснулся мимо Парменида. От его прикосновения врата с грохотом распахнулись.

— Убийство? — допытывался Парменид. — Отравление? Ребёнка трогала?

Градус отмахнулся.

— Идём, Элис.

Элис поспешила за ним.

— История за историю, — крикнул им вслед Парменид. Элис испугалась, что он пойдёт за ними, но страж лишь стоял на пороге, размахивая копьём, пока двери со скрежетом ползли по мраморному полу. — Знаешь, где меня найти.

Врата с глухим ударом захлопнулись.

Внутри было темно, прохладно и тихо. Градус поплыл по коридору направо. Элис последовала за ним. Ропот множества голосов всё нарастал, а затем Градус открыл дверь, и они вышли во двор — открытое пространство, окружённое четырьмя стенами и напомнившее Элис монастырский клуатр. Здесь не росло ничего зелёного, но скульптурная композиция из камней и цветочные узоры мозаики на плитках свидетельствовали о кропотливых попытках поддерживать порядок. Получилось на удивление приятно. В центре стояло высокое, искривлённое белое дерево, и Элис не могла понять, мёртвое оно или высечено из камня. Под его ветвями бродили несколько десятков негромко переговаривавшихся Теней, сбившись в группы по три-четыре.

— Думаешь, твой профессор здесь? — спросил Градус.

Элис не была уверена. Беда в том, что слишком многие Тени во дворе походили на профессора Граймса. Она не ожидала очутиться в месте, где столько мужчин средних лет. Половина носила очки, все были задрапированы в тот или иной вариант тёмной оксбриджской мантии.

— Давай же!

— Верно, давай!

В дальнем углу двора теснилась большая толпа Теней. Они подбадривали стоявшую у стены Тень. Это был мужчина: одной рукой он сжимал толстую стопку переплетённых страниц, другую держал на ручке встроенного в стену ящика для возврата библиотечных книг. Он снова и снова выдвигал ящик, вздрагивал как от паники и позволял ему закрыться. Каждый раз остальные дружно его освистывали.

— Опускай! — кричали они. — Опускай!

— А вдруг ещё не готово? — сказал мужчина у стены.

— Только не снова.

— Уже десятки лет прошли.

— Если не сейчас, то когда?

— Ладно, — сказал он. — Ладно.

Он зажмурился — довольно нелепо, словно ребёнок, зажимающий нос перед прыжком в бассейн, — и задвинул диссертацию в ящик. Разжал пальцы и шарахнулся назад. Ящик захлопнулся с громким металлическим лязгом. Все выжидающе уставились на него, но ничего не произошло. Наконец раздались жидкие аплодисменты. Тени ещё несколько мгновений смотрели на ящик, а затем, разочарованно ропща, снова разошлись по своим кружкам.

— Что произошло? — спросила Элис.

— Кто-то только что сдал диссертацию, — ответил Градус.

— Куда ведёт этот ящик?

— Никто не знает. Известно лишь, что попавшее в щель уже не вернуть.

— А когда им выставят оценки?

— Оценки. — Градус усмехнулся. — Надо же, оценки. Нет, тебе ничего не сообщают — кроме случая, когда диссертацию приняли. Доработать текст не дают. Вообще никакой обратной связи. Мы просто ждём и ждём в надежде, которая превращается в панику, а потом в разочарование. Если ответа нет, остаётся считать, что ты провалился. Но подтверждения не приходит никогда, никакие сроки здесь ничего не значат, поэтому лишь тебе решать, когда погасить собственную надежду.

Под деревом несколько Теней препирались из-за того же вопроса.

— Я вам говорю, фурии их не читают.

— А если не фурии, тогда кто?

— Сразу видно, ты здесь недавно, — фыркнула одна Тень, и по двору прокатились смешки. — Жертвы, конечно. Приходится ждать, пока жертвы умрут, а потом уже они решают, достаточно ли этого…

— Но это бессмысленно. С чего жертвам здесь торчать?

— Что говорил Сократ? «Их крики сменяются мольбой: они просят жертв позволить им выйти из реки…»

— Сократа казнили за то, что он всех раздражал. Его мнение ничего не значит.

— Да и вообще, кого волнует мнение жертв? С какой стати они специалисты по морали?

— Верно. Предположим, двое грабителей одновременно стреляют друг другу в голову.

— Брось, с тобой всё было совсем не так.

— Скорее уж выстрел в упор, а второй парень лежал в постели…

— Но предположим, — настаивала Тень, первой выдвинувшая возражение. — Предположим, двое грабителей стреляют друг в друга и оба одновременно жертвы и преступники, так что морального превосходства нет ни у кого. Кто тогда читает? Чьё прощение имеет значение? Кому решать?

Поднялся гвалт: Тени наперебой рассуждали о моральной ответственности, прощении и о том, можно ли считать человека потерпевшим, если первым дурно поступил он сам. Во