Катабасис - Ребекка Ф. Куанг

ЧЬИ КЛЯТВЫ ТЫ НАРУШИЛА?

— Все, — выдохнула она. — Я не знаю…

— ЛЖЁШЬ, — сказали все три разом.

Жар усилился. Ад исчез, оставив белую плоскость, на которой Элис видела лишь движущиеся тени. Тело, вращавшееся вверх ногами. Петлю. Кучу. Вокруг лица плясало пламя. В ушах гремело, жар становился острее, Элис слышала хохот фурий, а жгучий вопрос повторялся, пока не выжег себя в её сознании:

Почему…

Почему…

Скажи нам…

Почему?

Но именно на это она и сама не могла ответить. Элис знала, что ошибалась, однако казалось, будто грехи совершил кто-то другой — по причинам, которые ей не постичь. В своё оправдание она могла сказать лишь одно: на каждом шагу, от начала до конца, следующий ход именно в тот миг казался единственно разумным. Граймс умер — Элис отправилась в Ад; Питер сделал ей больно — она причинила боль ему. У Элспет было то, что им требовалось, — они попытались украсть. Одно повлекло другое, вот и всё. Элис не хотела ничего затемнять. Хотела быть хорошей для этих прекрасных пылающих женщин. Хотела признаться во всём, но, как ни пересказывала историю, та звучала лишь всё более шатко, избито и удобно, словно вся жизнь состояла из костяшек, стучавших по счётам.

— Я просто старалась, — прошептала она. — Я лишь… я лишь делала всё, что могла.

Пламя внезапно погасло. Жар исчез. Элис качнулась вперёд и судорожно вдохнула — маленькая, обмякшая, словно залитая водой свеча. Высоко над ней эринии запрокинули головы и расхохотались.

— Профессор Граймс, — сказала Элис. — Он здесь?

Эринии её проигнорировали. Сотрясались от смеха; огромные крылья пульсировали, великолепные головы были откинуты назад, обнажая гордые белые шеи. Входи, если хочешь, — говорил их смех. Нам всё равно.

Элис переступила через стену и вошла в последний круг Ада.

В ВОСЬМОМ КРУГЕ БЫЛО ОЧЕНЬ ТИХО. Какие бы Тени ни таились у границы, башни они, похоже, сторонились, и по мере того, как Элис продвигалась вперёд, их зловещее присутствие слабело. Теперь она осталась совсем одна. Постепенно башня уменьшилась до крохотной точки на горизонте, а потом исчезла, оставив Элис среди по-настоящему пустой местности: слева неизменно текла река, над головой лежала оранжевая плоскость, справа до бесконечности тянулась серая. Элис была настолько ошеломлена, что сочла эту геометрическую аккуратность красивой. Три понятия воплотились здесь в совершенстве. Конечная граница, конечная точка, бесконечная плоскость. Теперь я живу в учебнике, подумала она. Я — схема диска Пуанкаре.

Тут она увидела белые крапинки, мягко кружившиеся в воздухе впереди. Дальше ещё больше белых пятнышек усеивало землю.

Птицы? Как было бы чудесно. Однажды Элис видела пляж перед самым рассветом, когда все чайки ещё спали. Она всегда думала, что чайки спят в гнёздах; не знала, что они укладываются и на пляже — прячут головы в пух на спине и белыми комочками усеивают песчаную косу. Подойдя ближе, Элис с разочарованием поняла: белые пятна — не птицы, а клочки бумаги. Она протянула руку и подняла один. Как странно после всех этих бесплотных Теней касаться чего-то настолько человеческого и материального. К тому же бумага была современной: гладкая, белоснежная, без расплывшихся чернил и шероховатости, выдававших старые листы. Не мусор из коллекции Элспет, не ненужное старьё, добытое у живых. Это была свежая писчая бумага из самого Ада.

Лист в руке Элис оказался пуст. Другие, впрочем, были покрыты строками. Она погналась за ещё одним летевшим по ветру листком, схватила и поднесла к лицу. Почерк был таким размашистым и неряшливым, что слов почти не разобрать. Единственным читаемым фрагментом оказалось нечто похожее на оглавление.

Часть первая — Моё воспитание

Часть вторая — Моя патология

Часть третья — Моя прискорбная и неизбежная преступность

Да ведь это, подумала Элис, черновые страницы диссертации. Структура диссертации соблюдалась в точности: последовательность глав, постепенное развитие доводов в трёх чётко разграниченных частях. Были сноски, приложения и даже эффектное заключение, объяснявшее значимость и последствия для всей области: «Почему, следовательно, я заслуживаю искупления и переправы через Лету».

Она бегло прочла страницу из части «Моё воспитание». В глаза бросились несколько сносок, утверждавших, что семья автора была небогата, поэтому у него не осталось иного выбора, кроме как шататься по улицам и связаться с дурной компанией, вместо того чтобы расти и предаваться добродетельным увлечениям вроде игры на скрипке. Отец бил его и тем внушил ненависть ко всему миру. Мать закрывала глаза, сёстры издевались, немецкая няня часто отправляла спать без ужина — и это внушило ему лютую ненависть к другому полу.

Элис перелистнула к разделу «Часть третья — Моя прискорбная и неизбежная преступность».

Я не хотел совершать того, что совершил, — заявлял автор, после чего описывал своё жестокое преступление. Элис встретилось немало страдательных конструкций. Сердце моё было охвачено яростью. Рукой моей овладел нож.

Она позволила странице улететь и выхватила из воздуха другую. Та была написана иным почерком и посвящена многочисленным доводам в пользу того, что женщинам на самом деле нравится, когда их насилуют. Элис поймала ещё один лист. Убийство стариков — общественная необходимость, утверждалось там. Они истощают ресурсы, а кроме того, раздражают.

Значит, это труд не одного безумца. По какой-то причине Нижний Ад был полон авторов, оправдывавших свои грехи и, судя по всему, плодивших множество неудачных черновиков. Элис задумалась, для кого всё это написано, кто читает и какой божественный рецензент отказывает этим диссертациям в зачёте. Что этот читатель подумал бы о её оправданиях? И какие оправдания она вообще могла предложить?

ОНА ШЛА, ПОКА СОЛНЦЕ снова не скрылось, а потом села и разбила маленький лагерь. Откусила немного лембаса. У неё остался лишь кусочек длиной с указательный палец — восемь крохотных порций, которые можно растянуть на восемь дней. Элис пила из Неиссякаемой фляги большими глотками, пока не заболел живот: это было приятнее всего после настоящей сытости. Но сколько ни пей, язык всё равно оставался шершавым, как наждак. Зато в остальном тело стало восхитительно лёгким — знакомое чувство из лабораторных времён, из дней, когда она не ела, а потом намеренно продолжала голодать, просто чтобы выяснить, как долго сможет обходиться без пищи. Элис знала, что этой лёгкости доверять нельзя. За ней неизменно следовал обвал.

Как же ей хотелось найти хоть какое-нибудь укрытие. Башня осталась далеко позади, впереди лежало лишь открытое пространство. Не было даже валунов, возле которых можно свернуться. Оставалось накрыть голову курткой и спрятаться в страусиной логике: может быть, если она их не видит, то и они её не