Катабасис - Ребекка Ф. Куанг

class="p">Поэтому, несмотря на всё, что случилось потом, Элис навсегда запомнила: профессор Граймс первым в неё поверил. Вытащил из безвестности. Увидел её досье в стопке заявок, поднял к свету и решил: да. Да, в неё стоило вложиться; стоило посвятить в мир тайн; стоило сделать равной себе — отважной путешественницей по абстрактным землям. Его вера стала первой доской в лестнице её собственной веры в себя. А в мире, построенном на неискренности и неуверенности, Элис всегда чувствовала, что обязана вернуть этот долг.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ

За пределами ловушки Элис впала в исступление. Перепробовала всё. Ползала по песку, разбрасывая его огромными пригоршнями: вдруг её прикосновение потревожит скрытую пентаграмму. Рисовала все заклинания, какие приходили в голову. Вонзила нож в кончики пальцев и залила землю толстыми струями крови; белая пыль засветилась красным. Ничто не помогало. Меловые линии растворялись в песке. Элис кричала Питеру, умоляла снова произнести заклинание, выйти и присоединиться к ней. Ловушка не поддавалась. Слышал ли он её вопли, она не знала.

Заслышав на горизонте дробный перестук, она бросилась прочь. Ей почти хотелось остаться на месте, плюхнуться на землю и позволить Крипке забрать и её. Так было бы проще всего. Но перед внутренним взором горели широко раскрытые, молящие глаза Питера. Умереть теперь, после его жертвы, значило плюнуть на его труп. Поэтому Элис подхватила рюкзак и побежала изо всех сил, давясь рыданиями.

Можно было не стараться. Крипке не обратили на неё внимания. Через несколько мгновений перестук стих, и над песками разнёсся победный вой. Элис остановилась, охваченная жутким, непреодолимым желанием обернуться. Увидела, как они крадутся по песку строго по прямой. С такого расстояния лиц было не различить — только силуэты: две крупные фигуры и одна поменьше. Подобно Элспет, все трое с головы до ног были закованы в доспехи, но её броню составляли обрывки кольчуги, а их — белые кости. Острые клыки дугами выступали за края челюстей. Чужие рёбра клетками охватывали туловища. У каждого на поясе висели и подпрыгивали при ходьбе вздутые круглые штуки. Мешки для крови, рассказывала Элспет. Их делали из мочевых пузырей.

Маленькая процессия остановилась перед валунами. Двое старших Крипке склонились и принялись читать заклинание над своим начертанием. По песку прошла рябь. Один за другим они исчезли в ловушке. Элис услышала резкий скрежещущий звук. Визг металла. Услышала крик Питера.

Она тоже закричала сквозь сжатые пальцы, прижав кулаки ко рту, чтобы заглушить звук. Она опустилась на колени; плечи сотрясались. Её чудовищно распирало изнутри. Казалось, она сейчас разорвётся на части. Но страшнее самой боли было лишь то, что желанное небытие не наступало, что Элис продолжала страдать. Такой острой боли она ещё не испытывала. До сих пор подобное горе казалось ей чисто теоретическим — горе, превосходившее всё, что способны описать слова. Ближе всего к нему подходило классическое китайское выражение «斷腸»: в переносном смысле оно означало «разбитое сердце», но иероглиф 腸 буквально обозначал все внутренности, все органы и кишки, и разбитое сердце означало, что всё внутри скручивалось, разрывалось и выплёскивалось на песок. Сердце не просто разбивалось — оно выдирало за собой всё остальное.

Элис хотела, чтобы там обескровливали и потрошили её. Она отдала бы всё, лишь бы поменяться местами. Хотела почувствовать, как клинки впиваются в кожу, раздирают вены: по сравнению с этой болью потрошение было бы таким чистым и сладким. Но никакое желание не могло воплотить это в жизнь, и, когда алая мгла рассеялась, Элис всё ещё была жива, а Питер всё ещё умирал.

Она кричала в сжатые кулаки, пока крики Питера не угасли, пока его кровь не стекла в те раздутые мешки. Потом поднялась, вытерла лицо и побежала дальше.

ВСЮ ОСТАВШУЮСЯ НОЧЬ Элис бродила по дюнам. По краям зрения появлялись и исчезали ориентиры. Блестящие кости. Зазубренные скалы. Весь Круг Насилия выглядел одинаково — бесплодная равнина, бесконечно тянувшаяся от реки. Элис предпочла бы потерять сознание и избавиться от его бремени, но её переполнял адреналин. Сердце колотилось о рёбра; она почти ощущала пульс и в пересохшем рту, и в звеневших ушах. Нужно идти дальше, решила она. Просто идти, пока страшная энергия не иссякнет и она не рухнет.

Но этот миг всё не наступал, и Элис продолжала идти.

Голова не умолкала. Элис пыталась вызвать лестницу, изо всех сил старалась сосредоточиться — ничего не помогало, телевизор орал. Она могла лишь снова и снова, в мучительных подробностях, переживать каждую секунду последних мгновений в яме. Как Питер чертил. Как мел прочертил дугу по песку. Его мягкую, ласковую улыбку. Элис не могла понять, достаточно ли сделала: если бы протестовала сильнее, если бы переубедила его, если бы вырвала мел из его руки… Но ответов на эти вопросы не существовало. Она помнила только собственные крики и решимость Питера.

Питер… Питер… Питер. Дорожка воспоминаний вдруг свернула в сторону, возвращая каждую подробность. Как падали ему на лоб волосы. Как его согнутое тело грело ей спину. Сладковатый, чуть затхлый запах, который окутывал его поздними вечерами, когда он не успевал помыться. Звук голоса, смех. У Питера был чудесный смех. Он захватывал его целиком, заставлял дрожать руки и плечи; было в нём что-то беззащитное, беспомощное, будто смех полностью овладевал Питером и тому не оставалось ничего, кроме как покориться веселью.

Теперь всё исчезло. В этом и заключалась невероятность смерти. Разум не принимал этого парадокса: ещё мгновение назад человек был в мире — и вдруг его попросту нет. Питера больше не было; Крипке выпили его кровь и уничтожили душу; его не осталось ни в одном мире, ни в этом, ни в следующем, и во всём была виновата она.

С каждым шагом вина накапливалась. Элис одно за другим вспоминала свои худшие решения. Раздражение, кипевшее под кожей всякий раз, когда она видела Питера в кампусе. Презрение к его улыбке. Все колкости и шпильки. Худшее, что она о нём думала; её мерзкая обида. Уродливая, жалкая, мелочная — Элис словно смотрела фильм ужасов изнутри собственного тела: узнавала себя в главной роли, но не понимала логики ни одного чудовищного решения. Не узнавала эту особу, эту злобную, обиженную, расчётливую маленькую суку. Но воспоминания не лгали. Она всё это сделала и сказала — и теперь должна была жить с виной.

Питер только и делал, что спасал ей жизнь. А Элис только и делала, что причиняла боль людям, которые пытались ей помочь; было совершенно очевидно, что жить