Катабасис - Ребекка Ф. Куанг

и коварными манипуляциями тирана. И всё же Элис чувствовала различие. Воздух тяжестью лежал на языке. В нём появился металлический, затхлый привкус. Поднялся ветер — обжигающая сила, сдиравшая кожу со щёк. Элис натянула капюшон на лицо. Кожа на костяшках трескалась и кровоточила.

Тени тоже вели себя иначе. Во всех предыдущих кругах они были безобидны, слишком поглощены собственными страданиями, чтобы обращать на Элис особое внимание. Но редкие Тени Тирании, казалось, осознавали и её, и друг друга — и это тревожило. Несколько раз краем глаза Элис замечала движение или видела лица, наблюдавшие из-за деревьев. Но стоило обернуться — они исчезали.

Она не знала, чего они от неё хотят и что вообще способны сделать. Лишь чувствовала вокруг их злобу — постоянную и острую, коловшую, как укусы муравьёв.

Но возвращаться было нельзя. Идти больше некуда. Элис плотнее запахнула куртку, оставила нож под рукой у пояса и побрела дальше.

СОЛНЦЕ ОПУСТИЛОСЬ И ИСЧЕЗЛО. ЭЛИС шла, пока не задрожали руки и ноги, а потом укрылась в тени валуна, чтобы проверить оставшиеся припасы. Лембас промок, но кусочки в середине ещё годились. Весь чай провонял болотной водой — его она выбросила. Копия фляги чудесным образом продолжала работать. Элис выпила одну чашку чистой хорошей воды, потом вторую, а затем ещё шесть.

Тело насытилось, разум прояснился, и Элис, к несчастью, начала думать.

Поддерживая в себе жизнь, она поняла: придётся найти оправдание всем этим усилиям.

Одно Элис знала точно: смерти она больше не боялась. В ловушке Эшера она увидела другую сторону и теперь — словно ребёнок после первой прививки от гриппа или человек, целым вышедший из кабинета стоматолога, — понимала: бояться особенно нечего. Смерть была просто ничем. Короткая боль — и конец. Ей повезло больше, чем любой Тени: не придётся терпеть даже загробную жизнь. Только исчезновение собственного «я» и конец всех обязательств.

Но теперь — когда инстинктивный страх смерти больше ею не двигал, когда не осталось настоятельной причины продолжать бегство — вставал вопрос: что дальше? Перед Элис возникла проблема покрупнее — смысл жизни. Жизнь подразумевала будущее, будущее — некую телеологическую цель, но Элис никак не могла понять, ради чего ей, чёрт возьми, жить дальше.

Изначальная миссия теперь казалась такой глупой. Элис больше не хотела искать профессора Граймса. Возможно, её вполне устроило бы никогда его не видеть. Пелена спала с глаз. Но другого будущего для себя она не представляла. Всё, чего когда-либо хотелось, теперь казалось пустым, а погоня за ним — мучительной. Элис вообразила, как стоит перед диссертационной комиссией; получает от Граймса оценки; занимает собственную должность, и под её руководством вырастает новый выводок несчастных аспирантов. Представила, как становится частью цикла. Уж лучше камера в Желании.

А смерть тем временем была такой близкой, очевидной, манящей.

Увы, Элис сосредоточилась на задаче, и разум остановился на двух посылках, которые складывались в неопровержимый вывод: она обязана жить.

Во-первых, потому что Питер её попросил, и уж это-то она была ему должна.

А во-вторых, из-за его нелепой надежды, что в конце концов даже Ад может оказаться исключением.

Будь проклят Питер со своими исключениями. Хотела Элис того или нет, он заронил в неё семя, которое невозможно было растереть в пыль. Подобно Адаму и Ною у Данте, подобно теореме Гёделя о неполноте, подобно вероятности Истинного Противоречия, возможно, продолжать жить означало верить в то, чего знать нельзя. Возможно, если она продолжит путь, то найдёт способ остановить эту боль. Возможно. Возможно.

Идти вдоль реки. Спасти профессора Граймса. Выбраться. Внутреннего желания добиваться этих целей Элис не чувствовала, но других сценариев у неё не было, а эти лучше, чем ничего. По крайней мере они давали причину ставить одну ногу перед другой, снова и снова, пока минуты не превращались в часы, а часы — в мили пути по бесконечному илу.

НА СЛЕДУЮЩИЙ ДЕНЬ ЭЛИС ДОБРАЛАСЬ до башни.

Сначала она увидела тень: шла, опустив голову, и замечала лишь землю под ногами. Сперва полоса более тёмной земли среди серого показалась странной, но потом Элис подняла глаза и увидела огромный шпиль всего в сотне ярдов от себя — единственное остриё на горизонте. А-а, подумала она, это часовая башня, центр кампуса; в Корнелле не требовались ни часы, ни карта — достаточно посмотреть на колокольню, и путь домой становился ясен. Но, разумеется, перед ней была не часовая башня: в Аду не было времени, которое следовало отсчитывать, не было причины звонить в колокола, а там, где ближе к вершине полагалось находиться циферблату, зиял пустой круг. Это жестоко, подумала Элис. Ты сделал это нарочно. Это так жестоко.

Подойдя ближе, она поняла, что основание башни сложено не из камня, как ей казалось, а из раскинувшихся, переплетённых тел — человеческие лица и туловища громоздились друг на друга, застыв в попытке выкарабкаться. Тени это или изваяния из камня, Элис не знала. Основание башни дугой огибала цепочка камней, уложенных на приподнятые участки земли. Низкая стена, которую легко переступить, — но всё же граница.

Послышалось шипение. Элис подняла глаза.

На балконе стояли три богини. Высокие гибкие тела, мраморная кожа, струящиеся одежды густейшего красного цвета. Из плеч выступали огромные тяжёлые крылья. Элис поняла: перед ней эринии — Алекто, Мегера и Тисифона, хтонические создания, рождённые из крови, пролитой при первой нарушенной клятве, когда Кронос убил отца и бросил его части в океан. Одна воплощала гнев, другая — ярость, третья — бесконечное разрушение. Тёмные вьющиеся волосы волнами струились вокруг их лиц. Они были прекрасны.

Все три одновременно посмотрели на неё сверху вниз.

В их глазах не было зрачков — единый испепеляющий взор. Пока богини изучали Элис, она чувствовала чудовищный жар, куда сильнее, чем когда-либо под взглядом профессора Граймса. С неё словно содрали одежду, плоть и кости. Осталась лишь душа — дрожащая, нагая, неспособная утаить ни одной злой или эгоистичной мысли, когда-либо приходившей ей в голову. Это длилось целую вечность. Каждую мысль извлекали, подвешивали, переворачивали и тщательно рассматривали. От Элис остались лишь истины, в которые она прежде не вглядывалась. А по черепу раскатывался глубокий тройной голос, снова и снова требовавший ответа: Чьи клятвы ты нарушила?

Элис зажмурилась, но это не помогло: взгляд эриний всё так же выжигал её разум. Она чувствовала себя крохотной — ничтожной, смертной, жалкой. Будто за всю жизнь ей не пришло в голову ни одной собственной мысли. Словно на исповеди обнажила всё до конца, только рассказать было нечего — одна обычная