Катабасис - Ребекка Ф. Куанг

означало плохо справляться с работой. Даже сейчас, в глубинах Ада, Элис не могла отделаться от убеждения: если она из-за него устраивала истерику, виновата была сама.

— А я просто думала: если у меня не получается, значит, со мной что-то не так, — сказала она. — Ты-то прекрасно справлялся.

— Забавно, — сказал Питер. — А я так думал о тебе.

Они заморгали, глядя друг на друга.

— Теперь вспоминать неловко, — сказал Питер. — Он так умело стравливал нас.

— Ты тоже это чувствовал?

Она всегда считала их соперничество односторонним. Элис была ходячей катастрофой, а Питер Мёрдок — недосягаемой меркой, эталоном, с которым её постоянно сравнивали. Питер сделал бы это во сне. В конце концов, Питеру он отдал стипендию Кука; а бедняжка Элис отставала так безнадёжно, что ей понадобилась незаконная постоянная пентаграмма, лишь бы не отстать.

— О да. Каждый раз. — Питер зарычал, изображая Граймса: «Тебе не хватает изобретательности Элис, её напора. Элис приходит первой, уходит последней и единственная из вас двоих чего-то добьётся; у неё есть всё необходимое. Элис — настоящий учёный. Элис оставит след в истории, а ты навсегда останешься лишь дилетантом».

— Не говорил он такого, — сказала Элис. Услышанное самым глупым образом подняло ей настроение. — Не может быть, чтобы он такое сказал.

— Ты краснеешь?

Она прижала ладони к щекам.

— Ничего подобного.

— Даже сейчас готова принять комплимент. — Он толкнул её в плечо. — Господи, как же он нас изломал.

— Но не всё было плохо, — сказала она. — Он сделал нас хорошими магами. Он сделал меня совершенной.

Татуировка дёрнулась, и даже теперь Элис не могла заставить себя считать её скорее проклятием, чем благословением.

— Не знаю, Ло. — Питер подтянул ноги к груди и положил подбородок на колени. — Я сам об этом думал. Действительно ли Граймс был нужен, чтобы мы стали теми, кем стали. Потому что, если честно, хорошими магами нас мог сделать кто угодно. Он лишь убедил нас, что ради этого надо страдать. Заставил меня думать, даже когда я лежал на полу ванной, что я недостаточно стойкий. Что стоит только захотеть посильнее — и я совсем поправлюсь. — Он фыркнул. — Глупость.

— Тогда как… — Элис глянула на живот Питера, затем снова ему в лицо. — Как ты сейчас?

— Операция помогла, — сказал Питер. — У меня ремиссия.

— До каких пор?

Он пожал плечами.

— Пока не кончится.

— Мне жаль.

— Всё нормально, — сказал он. — Такие дела. Теперь это неважно.

ПОСЛЕ ЭТОГО ОНИ УГАСАЛИ ОЧЕНЬ быстро.

На самом деле то, как быстро ловушка Эшера высасывала их силы, было милосердием. Воздух становился жарче. Рты превратились в наждачную бумагу, языки — в плоские шершавые камни. Они сидели рядом, но по мере того, как сочилось время, головы и плечи клонились, словно у игрушек садились батарейки, пока оба не обмякли: Элис лежала на коленях Питера, Питер — поверх неё.

Элис всё это почти не тревожило. Даже если она и была расстроена, разум и тело слишком онемели, чтобы многое воспринимать; для скорби требовались силы, а их больше не осталось. В ушах гудело почти приятно. Элис закрыла глаза и думала только о прохладных реках, бархатной темноте, водах, укрывающих с головой. Разве это так ужасно? Нужно было лишь уснуть.

Она услышала, как карандаш скребёт по бумаге. Открыла глаза. Питер что-то строчил в её записной книжке.

Она подняла голову.

— Что ты делаешь?

— Ищу выход.

— Мы всё перепробовали, — пробормотала она. — Больше ничего нет.

— О, что-нибудь найдётся.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что есть теорема Гёделя о неполноте.

— О чём?

— Это математическая теорема. — Голос Питера звучал на удивление бодро. — Я узнал о ней в детстве. В сущности, она гласит: ни одна математическая теория не может быть полной, потому что в любой достаточно развитой математической системе всегда найдутся истины, которых система не способна доказать. У математики есть пределы. Всегда остаётся что-то, чего мы не знаем. Некоторые считают, что теорема Гёделя доказывает существование Бога.

— Но она вообще ничего не доказывает.

— Ещё как доказывает. Доказывает, что всегда есть другой вариант. Что ни одна система не бывает замкнутой.

— Господи, Питер. — Элис быстро заморгала, но точки перед глазами не исчезли. — Это ничего не доказывает. Иногда математика — просто математика.

Перо бешено завертелось в пальцах Питера.

— Хорошо, подумай вот о чём. В четвёртой песне «Ада» Данте спрашивает Вергилия, спасалась ли когда-нибудь из вечного Лимба душа, которую не спас Христос. И действительно, Адам, Авель, Ной и некоторые другие были благословлены и вознесены на Небеса. Ради них Бог нарушил собственные правила.

— Четвёртую песнь никто не воспринимает всерьёз.

— Я и сам хотел бы предъявить Данте несколько претензий. Но суть в том, что даже его представление об Аде допускает исключения. Преисподняя уступает и гнётся. Она непредсказуема — подчиняется лишь собственному порядку. Всё в точности как сказал Борхес: уверенность, что всё уже написано, уничтожает нас, обращает нас в призраков, — но мы не призраки и не уничтожены, потому что ничто ещё не написано до конца! Нет непротиворечивой системы аксиом, которая объясняла бы её целиком. Как в математике. Следовательно, выход существует. И я его найду. Обязан.

— Логика так не работает, — сказала Элис. — Уверена, в этом доказательстве пропущено немало шагов.

Питер пожал плечами, но ничего не сказал. Только продолжил писать.

Её изнуряло даже смотреть на него. Как глупо, подумала она. Как глупо всё это — не только его каракули, но и все их старания. Положение в ловушке Эшера было миниатюрой всей кембриджской жизни: бесконечно строчить, пытаясь доказать, что именно они окажутся счастливым исключением, хотя на самом деле ничего исключительного в них не было; они лишь следовали сценариям, написанным для них с самого начала. Очевидно, оставалось только сойти с колеса, выйти из игры и отказаться играть. Настоящей победой здесь была смерть. Как его убедить?

Она потянула его за рукав.

— Питер.

Он остановился.

— Да?

— Можно не бояться, — прошептала она. — Всё так, как говорила Элспет. Мы живые души в Аду. Никуда не уйдём. Ни во что не превратимся. Просто всё закончится — всё, целиком и полностью.

— Но я не хочу, чтобы всё заканчивалось.

— Тише. — Она погладила его по колену. — Всё будет хорошо, обещаю.

— Не говори так.

Элис лишь стала гладить настойчивее, точно он был плачущим младенцем, которому нужно перестать капризничать.

— Всё затихнет. Всё будет хорошо.

Она так устала. Зрение помутилось. Лица Питера Элис уже не видела. Видела, как шевелятся его губы, но ничего не слышала, а потом остался лишь контур, который становился всё меньше и меньше, пока всё не растворилось