Катабасис - Ребекка Ф. Куанг

тревожно сидела у кровати, следила за каждым движением, вздрагивала при каждом его стоне и пристально глядела на него, словно могла исцелить одной силой воли. Решение было безрассудным и, возможно, самоубийственным, но, однажды придя к нему, Питер уже не отступал. Это казалось последней доступной степенью свободы. Вселенная несправедлива — значит, он бросит ей вызов. Ну давай, блядь, покажи, на что способна, бросил он ей. Уложи меня в могилу.

Произошло именно то, чего ожидал бы любой врач: состояние Питера стремительно ухудшилось.

Последнюю ночь он не забудет никогда. Он лежал на полу ванной, жалобно плакал от боли, а живот каждые несколько минут сводило так, будто тот завязывался во все более тесный узел. Навсегда запомнилось, как коврик обжигал щеку, как пахло плесенью и мокрыми ногами. Сколько студентов прошло через эти комнаты, подумал он, а я, возможно, первым здесь умру. Навсегда он запомнил и то, как впервые за много лет молился: стоя на четвереньках на забрызганной желчью плитке, бормотал полузабытые строки мессы: Смилуйся надо мной, Господи — Christe, eleison —

Господи не дай мне умереть я не хочу умирать Господи —

Он не умер. Наутро пришел уборщик и, не услышав ответа на стук, решил, что комната пуста, и вошел. Питер лежал на полу без сознания. Начались звонки, вызвали скорую. Очнулся он в больнице, подключенный к капельницам с раствором и стероидами. В тот же день мать приехала из Лондона. Врач объяснил, что часть толстой кишки придется удалить. Воспаление стало настолько сильным, что пораженную ткань уже не восстановить; в кишке образовалась стриктура, и лишь колэктомия могла облегчить симптомы. Пораженную половину удалят, здоровые концы соединят. Если Питеру повезет. Если нет, придется удалить всю толстую кишку, и остаток жизни он проведет с калоприемником. Даже при благополучном исходе кишку все равно когда-нибудь, возможно, удалят целиком: в конце концов, колэктомия — лишь временное решение, саму болезнь она не лечит.

Хорошая новость: предотвратить это Питер почти никак не мог. Рано или поздно болезнь Крона доходила до такой стадии; лекарства переставали работать, воспаленная ткань приходила в негодность. Можно было приехать в больницу раньше, но это ничего бы не изменило — только приблизило операцию. Поэтому, несмотря на мрачные упреки матери, винить в случившемся свое упрямство Питер не мог. Лишь изъяны собственной биологии.

— И все же, — сказал гастроэнтеролог, — в следующий раз советуем обращаться до того, как возникнет риск сепсиса.

Питер больше ничего не хотел слышать. Все консультации он высидел с остекленевшим взглядом. Врачам он говорил:

— Делайте что нужно; просто разбудите, когда закончите.

ШЕСТЬ НЕДЕЛЬ СПУСТЯ ПИТЕР НА дрожащих ногах вернулся на кафедру. Он приготовился к недовольству. В конце концов, он никому не сообщил об операции — лишь исчез с лица земли, рассчитывая, что разгребет беспорядок после возвращения. Раньше это всегда срабатывало. Но люди всякий раз неминуемо расстраивались, дулись; приходилось заглаживать вину.

Однако все хотели говорить только о статье, которую профессор Граймс вскоре собирался опубликовать в «Аркане». Неужели Питер не слышал? Говорят, работа эпохальная, она навсегда изменит наши представления о категориях. Кажется, там что-то о парадоксе Рассела; разве не о нем пишет диссертацию Питер? На прошлой неделе черновик раздавали на семинаре по текущим исследованиям; вот, пусть возьмет экземпляр.

Питеру следовало догадаться, и все же прочесть строку с именем автора было все равно что получить пощечину:

НОВЫЕ ПРИМЕНЕНИЯ ПАРАДОКСА РАССЕЛА

Автор: Джейкоб Граймс

Кафедра аналитической магии

Кембриджский университет

Никогда прежде люди не отказывались слушать Питера, поэтому в тот же день он ворвался в кабинет профессора Граймса, полностью уверенный, что сумеет все исправить.

— Это мое исследование. — Он швырнул черновик рукописи на стол между ними. — Это мои идеи.

— И до чего же хорошие. — Профессор Граймс откинулся на спинку кресла. — С возвращением, мистер Мёрдок. Не желаете объяснить, где вы были?

Питер указал на имя автора.

— Почему меня нет в соавторах?

— Возможно, потому, что ничего из этого вы не написали.

— Это кража.

— Вот как?

— Я могу на вас заявить.

— Неужели?

— Есть… процедуры, — выпалил Питер, запинаясь. — Я могу обратиться в совет…

— И что именно скажете? Что написали эту статью? Это не так. Что я украл ваши идеи? И это не так. — Голос профессора Граймса становился громче; вся комната словно сжималась. — С моей точки зрения, мистер Мёрдок, вы охотно участвовали в совместной работе, пока её не бросили. С января вы ни разу не появлялись в лаборатории. Я многократно звонил и писал — без ответа. Ни объяснений, ни извинений от вас не последовало. Вы больше чем на месяц исчезли с лица земли и ожидали, что я ничего не стану делать с нашими результатами?

Я болел, хотел сказать Питер. Лежал в больнице, из меня вырезали пораженные ткани. Но слова застряли под грузом целой жизни отрицания болезни — предчувствия недоверия, убежденности, что, несмотря ни на что, он преувеличивает собственные страдания ради особого отношения. Язык застрял в горле.

— Послушайте, Мёрдок. Таланту я прощаю многое. Великие умы работают каждый в своем ритме. Я это знаю. Но вы ленитесь. А за лень в «Аркане» не публикуют. За нее отчисляют.

Что Питер мог сказать в свою защиту? Виновен, виновен по всем пунктам: недостаточно старался, не соблюдал сроки, не превозмог. Слабое тело ничем не отличалось от слабого разума; и то и другое могло выпасть человеку на долю, и любое не позволяло претендовать на гениальность.

Он понуро выскользнул из кабинета. В лаборатории стояла тишина; все смотрели на него. Элис встретилась с ним взглядом и шагнула вперед, словно хотела заговорить. Но поле зрения Питера сузилось до булавочной точки, в которой осталась только дверь, и он прошел мимо нее, будто Элис там не было.

ТО, ЧТО ПИТЕР СДЕЛАЛ ДАЛЬШЕ, ОН МОГ объяснить лишь ребяческой гордостью.

В довершение унижения профессор Граймс попросил Питера подготовить доказательную часть окончательного варианта статьи. В каждой публикации полагалось приводить документальные подтверждения многократного воспроизведения каждого элемента пентаграммы до её активации на испытуемом, а затем — многократного воспроизведения всех итераций с участием людей. Иными словами, Питеру предстояло пройтись красной ручкой по собственному исследованию, которое у него украли, и сообщить обо всех ошибках, которые он мог упустить. Конечно, он согласился: никто не мог отказать профессору Граймсу в прямой просьбе и сохранить финансирование. Но хорошо выполнять работу было необязательно.

Бог свидетель — Питер не хотел никому причинять вред. Самый злой его замысел сводился к тому, что неплохо бы опозорить профессора. Он знал, что Граймс