Катабасис - Ребекка Ф. Куанг

Питера это устраивало. Пусть считают его холодным, грубым, нелюдимым. Когда растешь с хронической болезнью, приходится лишь выбирать между плохим и худшим, и в тот день Питер решил: что бы ни случилось, объектом жалости он больше не станет.

КОГДА ПИТЕР СДАВАЛ ЭКЗАМЕНЫ A-LEVEL, врачи наконец подобрали ему схему лечения, которая, казалось, действовала лучше остальных. Препарат назывался меркаптопурином и препятствовал синтезу ДНК, не позволяя воспаленным клеткам легко делиться. К несчастью, заодно он подавлял всю остальную иммунную систему, поэтому Питеру приходилось маниакально мыть руки и избегать больших скоплений людей во время зимних эпидемий гриппа. Зато он мог есть то же и заниматься тем же, чем все его сверстники. И вот через три недели после семнадцатого дня рождения он отправился с двумя сундуками в тот самый университет, где познакомились и полюбили друг друга его родители.

В Оксфорде Питер расцвел. Учеба приводила его в восторг, преподаватели его обожали. Он впервые попробовал шампанское. Впервые прокатился на велосипеде. Через неделю после начала первого семестра попал на открытую лекцию об основных парадоксах магии и влюбился в эту область — в её своенравие, непостижимость. До того он собирался заняться математикой или физикой. Но магия, похоже, была огромным айсбергом, у которого удалось увидеть лишь самый кончик, и Питера будоражила мысль о том, сколько ещё предстояло открыть. В те годы чуть ли не каждый день публиковали работы с эпохальными открытиями. Только начались исследования в Карн-Аббасе. Только обнаружили залежи мела на Агоре. Люди лишь приступали к изучению магических основ, на которых держалась история древнего мира, а он оказался в самом центре. Порой Питер без цели часами бродил между колледжами; от восторга у него кружилась голова и он не мог уснуть.

Тогда же ему стало ясно, что он превратился в человека, которого некоторые могли бы назвать привлекательным. Удивительно, что он вырос таким высоким: почти все детство по весу находился в самых нижних процентилях. Но когда явилось половое созревание, какой-то бог-плут словно ухватил Питера за голову и лодыжки и растянул, точно эластичный пластилин, превратив в неузнаваемое сочетание непослушных волос и долговязых конечностей — существо, которое, если затолкать его в костюм с галстуком, весьма нравилось оксфордским юношам и девушкам. Пропорции помогали ему в гребле, а занявшись греблей, Питер обнаружил в своем теле множество новых приятных свойств. Руки окрепли, грудь расширилась, и он научился растирать в волосах крошечную каплю геля, чтобы те слегка приподнимались.

Короче говоря, в оксфордские годы Питер слегка потерял голову.

Ремиссия не была полной. Раз в несколько месяцев возвращался Зверь, а вместе с ним — больницы, внутривенные стероиды и постельный режим. Но, как обнаружил Питер, никто не возражал, пока он не рассказывал, в чем дело, пока позволял людям заполнять пробелы собственными догадками. Он ни разу не признавался, что плохо себя чувствует, — вообще отказывался оправдываться. И понял, что с рук ему сходит все больше. Можно пропускать занятия по нескольку дней. Даже недель, хотя он старался не злоупотреблять. И все же он старался не оставаться дома, если только болезнь не приковывала его к постели. Никто не жаловался; наоборот, друзья и преподаватели не придавали этому значения. А, говорили они, ну это же Мёрдок. Делает что хочет, вот чудной парень. Так за три года в Оксфорде у него сложилась репутация неуловимого, сумасбродного гения.

Возможно, он и сам подыгрывал. Иногда разыгрывал целое представление: мечтательно и равнодушно рассуждал о решениях задач, будто не просидел над ними несколько часов, или делал вид, что не прочел заданное, хотя всю ночь не отрывался от книг. Если приходилось выйти с занятия в туалет, объявлял, что идет курить. А если больница задерживала его дольше недели, притворялся, будто укатил в Барселону или Гёттинген — иногда он и вправду туда уезжал, поскольку родители любили ездить на конференции, а он любил их сопровождать, — либо будто просто остался дома спать, потому что ему так захотелось, потому что Питеру Мёрдоку не требовалось посещать лекции, чтобы сдать курс на отлично.

Питер поражался тому, насколько хорошо это работало. За отсутствие никто не сердился; все лишь сильнее радовались, когда он появлялся. Мёрдок был редким явлением, его приход — благословением. В мире, где все определялось восприятием, Питер учился создавать убедительнейшую личину. Гениям прощали любые странности. Больное тело простят, решил Питер, если разум внушает благоговейный страх. И уж он-то станет великим умом.

КОГДА ПРИШЛА ПОРА ОБСУЖДАТЬ будущее, Питер уже твердо решил идти в аспирантуру по аналитической магии. Математика и физика его занимали, но соблазняла неуловимая неизвестность: попытка ухватить истину в магии была все равно что попытка зажать в ладони солнечный свет. Кембридж был бы очевидным выбором — если бы не сомнения родителей. Ифа и Говард Мёрдок получили докторские степени в Оксфорде, который считали величайшим учебным заведением на земле. К тому же у них были обширные связи в кругах британской академической среды, поэтому, конечно, они слышали слухи.

— Этот человек — настоящий изверг, — сказала мать. — И потом, разве тебе не будет лучше где-нибудь… поспокойнее? Почему бы не остаться в Оксфорде?

— Или даже отправиться в Новый Свет, — предложил отец, по-прежнему в шутку называвший Америку Новым Светом, хотя никто никогда не смеялся. — В наши дни там занимаются весьма передовыми вещами, отлично проведешь время. Зачем бездарно растрачивать лучшие годы в Кембридже?

О чем оба умолчали: Ты уверен, что выдержишь?

Но с детства Питер руководствовался двумя взаимосвязанными принципами.

Во-первых, его интересовали только самые трудные из возможных задач. В этом смысле он был ницшеанцем. Не в том странном, антиобщественном духе сверхчеловека, который приняло близко к сердцу столько оксфордских юношей. Ницшеанцем в более широком понимании: Питер считал, что жизнь имеет смысл, только пока он непрерывно выталкивает себя за собственные пределы. И верил, что добраться до предела ему помогут лишь преподаватели Кембриджа. Он не собирался тратить время ни на что, кроме работы на пике своих возможностей.

Во-вторых, он ненавидел делать для себя поблажки из-за физического состояния. Всю жизнь Питер был тем самым болезненным мальчиком Мёрдоком. С детства ему сообщали — обычно заботливые и сочувствующие учителя, — что ничего страшного, если он пропустит игру, не поедет на экскурсию, не сможет сдать экзамены, не захочет пробежать последний круг. Питеру с лихвой хватило чужой жалости. Он не желал просто не отставать