Катабасис - Ребекка Ф. Куанг

искать в греческих архивах. Разыскать хоть какие-нибудь её рукописи удалось далеко не сразу — в библиотеке магии их даже не классифицировали, — но наконец мне попались старые обрывки папируса из Фессалии, возраст которых определили радиоуглеродным методом. Я какое-то время разбиралась уже с ними и поняла, что Эрихто играла с теми же расходящимися рядами, которыми одержимы современные тартарологи. И что много веков назад она, возможно, независимо пришла к тому, что мы назвали бы…

— Суммированием Рамануджана, — сказал Питер.

— Именно. Тот же механизм, благодаря которому мы вообще попали в Ад. — Элис перевернула страницу и постучала по рисунку пентаграммы, очень похожей на ту, что отправила их в Ад; только два ключевых имени в ней стояли в других местах. — Вот мое решение. Но вместо того чтобы перенести физический предмет к новым координатам, я привязала бы душу к другим координатам и вернула её на землю.

— Не понимаю, — сказал Питер.

Элис замялась. Произнести это вслух казалось слишком ужасным, поэтому она прибегла к классическому подходу мага: изложила все сухим языком аннотации к научной статье.

— В «Аду» Данте Эрихто вскользь упомянута как ещё один человек, посылавший Вергилия в глубины Ада. Ученые расходятся во мнениях о том, какую цель преследовал Данте этим упоминанием. Одни считают, что так он заверяет читателя: Вергилий знает дорогу по Нижнему Аду; другие — что подчеркивает язычество Вергилия, связывая его с колдовством.

— Как бы то ни было, здесь Данте опирается на более подробный эпизод из «Фарсалии» Лукана: римский полководец Секст Помпей просит фессалийскую ведьму Эрихто предсказать исход битвы при Фарсале. И она это делает. — Элис обхватила себя руками. — Ведьма утаскивает с поля боя труп и заставляет душу вернуться в изувеченное тело, чтобы покойник передал Сексту пророчество. Заклинание чудовищно. Мертвец не жив и не мертв; с огромным трудом он говорит через свое прежнее тело. Он не может жить как раньше, но и умереть не может, потому что его душа в ловушке. В конце концов Эрихто освобождает её, сжигая тело на погребальном костре.

Питер молчал. Если он и понял, к чему все идет, то ничем себя не выдал — лишь продолжал непроницаемо смотреть на нее.

— Вот что я сделала бы с Граймсом. — Руки Элис все крепче сжимали её грудь, словно захлопывающийся капкан, словно при достаточном усилии она могла сдавить себя до полного исчезновения. — Вернула бы его в тот труп. Набила бы тело всякой противоестественной дрянью, чтобы оно не развалилось, и поддерживала заклинание достаточно долго, чтобы голосовые связки и язык снова задвигались, произнесли все, что мне требовалось услышать. Он был бы в моей безраздельной власти. Я вовсе не даровала бы Граймсу вторую жизнь. Превратила бы его в свою игрушку, в ручного зверька и заставила молить об освобождении.

Питер оставался неизменно вежливым и любопытным.

— И как бы ты это сделала?

— О, всякими ведьмовскими штуками. Пеной убитых бешеных псов. Рысьими потрохами. Морскими пиявками. Всей чудовищной мерзостью природы. Лукан не скупится на подробности.

— Боже мой.

Элис прочистила горло.

— А ещё я его выкопала.

— Ну вот.

— Да и выкапывать там было почти нечего.

— Не сомневаюсь.

— Но понимаешь, это работает, потому что ты не пытаешься вернуть душу к жизни, — сказала Элис. Остальное она выпалила как можно быстрее — механически, будто зачитывая аннотацию. — Можно обойти все космологические проблемы жизни, смерти, воскрешения и прочего, поскольку этой версии Граймса больше не позволено общаться с живыми. По-настоящему живым он не будет. Только голосом. Отпечатком. Моим. Целиком моим. Моей вещью. Я смогу играть с ним, ставить над ним опыты, допрашивать или даже — просто — запереть в чулане и забыть на много лет.

Ну вот. Она это произнесла. Элис выдохнула, вскинула подбородок и приготовилась выслушать приговор.

— Понятно. — Питер склонил голову набок. — Это… гм. Любопытно.

— Ты думаешь, это ненормально.

— Нет, я думаю… — Он моргнул и задумчиво посмотрел на страницы. — Думаю, с учетом обстоятельств ты проделала очень впечатляющую работу. Твоя изобретательность поразительна.

— А. Ну… спасибо.

— Как долго ты держала бы его в живых?

— Эту часть я тоже толком не продумала.

Действительно, в плане оставалось немало непродуманных деталей. Как объяснить остальным на кафедре оживший труп. Как не дать Граймсу звать на помощь. Как убедить диссертационную комиссию, что из хрипло бормочущей груды гниющей плоти и костей и вправду говорит душа профессора Джейкоба Граймса, а не нанятый студент бакалавриата, спрятавшийся под половицами.

Что ж, пожалуй, было очевидно, почему она этого не продумала. Можно сколько угодно убеждать себя, будто речь шла о спасении. Но дело никогда не было в рекомендательных письмах. Только в мести, в чертовой власти над ним и в желании заставить Граймса наконец понять, каково быть чужой игрушкой. Все это было лишь горячечным бредом. А Питер слишком умен, чтобы хоть на секунду поверить в иное.

— Хотя лучше мне от этого не стало бы. — Элис подтянула колени к груди. — В том-то и беда. Я надеялась, что станет, но чем больше думаю, тем яснее понимаю: мне хочется этого лишь потому, что так поступил бы он. Идеально граймсовское решение, понимаешь? Жестокое, эффективное, шокирующее. Он никогда не останавливался на полпути — всегда шел насквозь. И в глубине души это даже будоражит какую-то часть меня. Потому что я снова и снова представляю, как он просыпается и видит, что я натворила. — Она беспомощно рассмеялась. — И продолжаю мечтать, что он оглядится и скажет: молодец.

— Знаешь, — сказал Питер, — по-моему, сказал бы.

— Он отпечатался у нас в сознании, — сказала Элис.

— О да. — Питер печально улыбнулся ей уголком рта. — И не вытравишь.

Оба опустили взгляд на блокнот.

С тех пор как Элис нацарапала эти заметки, она к страницам не возвращалась. Теперь её потрясал собственный почерк — лихорадочные каракули, ничем не похожие на привычные аккуратные буквы. Элис помнила последние часы поисков: как сидела, сгорбившись над текстами Эрихто, у тусклой, гудящей лампы и заставляла руку поспевать за несущимися мыслями. Порой она так сильно давила карандашом, что грифель ломался, оставляя темные пятна. Блокнот Питера по сравнению с её блокнотом выглядел совершенно безобидно. Её же записи походили на творение безумца.

Она тихо спросила:

— Значит, ты не считаешь меня сумасшедшей?

Питер протянул руку; его пальцы сомкнулись вокруг её пальцев.

И хотя они просто молча сидели, хотя решения и выхода по-прежнему не было, голова у Элис почему-то прояснилась сильнее, чем за долгое-долгое время. Внутри воцарилась тишина, мысли улеглись. Будто до сих пор она барахталась в воздухе, молотила руками и задыхалась,