Катабасис - Ребекка Ф. Куанг

от остальных — делать все, что способен делать человек без болезни Крона. Ему хотелось делать то, чего люди без болезни Крона не могли. Поэтому рассказы об ужасах — об уволившихся лаборантах, об аспирантах, регулярно выбегавших из кабинета Граймса в слезах, — Питер воспринял как вызов.

Возможно, годы в Оксфорде заставили его переоценить силу собственного обаяния. Возможно, товарищи и преподаватели чересчур усердно перед ним заискивали; возможно, его самомнение разрослось чуть сильнее, чем было ему на пользу. Но Питер не считал заблуждением веру в то, что он человек по-настоящему выдающийся и что если кто-нибудь и способен впечатлить Джейкоба Граймса, то именно он.

КЕМБРИДЖ! ПИТЕР ПОЛЮБИЛ ЕГО СРАЗУ: мощеные переулки, извилистую реку, зеленые тихие берега. По клубам он нагулялся ещё в бакалавриате — нескольких семестров на липких полах «Уэзерспунс» было более чем достаточно, — и теперь ценил кембриджскую тишину. В Оксфорде вечно происходило слишком многое. Кембридж среди болотистых равнин казался местом, где можно сосредоточиться и добиться результата. Юноши, метившие в Вестминстер, изучали политику, философию и экономику в другом университете; в Кембридж ученые приезжали мечтать. Кафедра аналитической магии тоже оказалась всем, что обещали: блестящие преподаватели, блестящие однокурсники и бездонный бюджет на мел. Профессор Граймс был требовательным и грозным — именно таким, какого хотел Питер; под его началом Питер чувствовал, как оттачивается его ум, точно нож о точильный камень.

А ещё была Элис.

Элис Ло. Сколько раз в тот первый год Питер возвращался на велосипеде далеко за полночь, опьяненный воспоминанием о её смехе? Подобных ей он не встречал — колючая, упрямая, нелепая Элис. Она обладала упорством вечного аутсайдера и изобретательностью художника, а главное — думала совершенно иначе, чем все, с кем он учился в Оксфорде. Возможно, сказывалось американское влияние (Питер никогда не бывал в Америке, но отец убедил его, что это страна иконоборцев), возможно — странный склад самой Элис, однако её разум был… пожалуй, точнее всего назвать его ризоматическим. Она не мыслила прямыми линиями — всегда двигалась зигзагами наружу. Вечно размышляла, как могут заговорить друг с другом несвязанные дисциплины, или вытаскивала какую-нибудь случайную хрень из архивов, о которых никто не слышал. «Можешь представить мир без памяти? — спрашивала она. — Способны ли мы создавать значимые отношения, если у нас память золотой рыбки? Знает ли твой питомец, что однажды умрет? Равна ли телепортация смерти? Предположим, ты и правда считаешь телепортацию смертью: если проснешься и твой супруг заявит, что его телепортировало с одной стороны кровати на другую, станешь ли оплакивать утрату?» Питер ещё не встречал мыслителя, чьи идеи по спирали уходили в места, куда он не мог с легкостью последовать. Ему так нравилось наблюдать, как она думает вслух, как обрывки мыслей складываются в законченные доводы, как взгляд мечется вокруг невидимой ему точки в пространстве.

Дело было не только в её уме. Умны были все вокруг; здесь ум успел наскучить. Элис была вызовом. Элис не позволяла ему расслабиться. «Ты с ней поосторожнее, — сказал ему профессор Граймс за чаем в профессорском клубе. — Она либо быстро выгорит, либо получит Нобелевскую премию».

Да, Питер много наблюдал за Элис. Ночами ему снился птичий силуэт, тянущийся на цыпочках перед доской. Голова склонена набок — она задумалась.

Все было так романтично. Недолгое время Питер Мёрдок обладал всем, о чем мечтал: научным руководителем, который его вдохновлял, лучшей подругой, которая бросала ему вызов и будоражила, и телом, которое на диво охотно сотрудничало. Раз в несколько недель он ездил на велосипеде в больницу на осмотр к гастроэнтерологу, хотя в глубине души уже подозревал, что это излишне. Никогда прежде ремиссия не длилась так долго. Порой — невероятно — требовалось сознательное усилие, чтобы вообще вспомнить о Звере.

Говорили, ремиссия может длиться десятилетиями. Брошюры о болезни Крона пестрели рассказами людей, которые однажды проснулись без боли, без спазмов и долгие-долгие годы больше их не испытывали. Никто не знает, что вызывает ремиссию, говорилось там; ремиссия — чудо; иногда тело просто решает прекратить нападение на себя. Все детство Питер не позволял себе даже надеяться. Но чем больше проходило времени, тем разумнее было надеяться: вот оно — Зверь навсегда остался позади, и теперь можно вырваться на свободу.

ПЕРЕКЛЮЧАТЕЛЬ ЩЕЛКНУЛ В СЕРЕДИНЕ первого курса.

Такое болезнь Крона проделывала с человеком. Питеру следовало помнить. Зверя никогда не побеждали — он лишь уходил в укрытие. Вечером Питер ел острые блюда карри и пил ласси с розовой водой и кардамоном в индийском ресторанчике за мостом. Наутро живот уже сводило знакомыми спазмами — пока ещё слабыми, но предвещавшими грядущее.

Все ухудшалось с невероятной скоростью. Такого тяжелого приступа у Питера не было с двенадцати лет. Благополучие длилось так долго, что он забыл, насколько это ужасно: двойная наковальня бесконечного поноса и обезвоживания, спазмы и геморрой, отвращение к мысли положить хоть что-нибудь в рот — из страха, что оно тут же выйдет обратно. За один месяц он четыре раза побывал в больнице: первые два — ради капельниц, третий и четвертый — ради курсов внутривенных стероидов. Похоже, у него развилась устойчивость к меркаптопурину, а значит, новый план лечения сводился к тому, чтобы швырять в стену разные средства и смотреть, какое прилипнет. Вес рухнул. Кожа стала такой бледной, что казалась прозрачной; в зеркале Питер видел тонкие синие вены, словно плававшие прямо под ней.

Он никому не рассказал. Заработанная им репутация обеспечивала некоторую неприкосновенность частной жизни. У всех уже существовали теории о Питере Мёрдоке, и когда он стал пропускать работу в лаборатории и лежать, свернувшись клубком в постели, когда попросту перестал вовремя возвращать проверенные работы, люди лишь подкрепляли эти теории. Мёрдок и пальцем не пошевелит. Мёрдоку плевать.

Запас доброго отношения иссякал. Непредсказуемость — одно, безответственность — другое.

— Господи, Питер, — огрызнулась однажды Белинда, когда он в который раз свалил на нее свои занятия, — мир не вертится вокруг тебя.

Но лучше что угодно, чем уязвимость. В воображении Питера стоило людям узнать — и репутация Питера Великого исчезнет, уступив место Питеру Больному. Питеру Болезному. Поэтому даже когда он уже не решался ехать домой на велосипеде из страха рухнуть посреди дороги, мысль о том, что кто-нибудь узнает, оставалась невыносимой. И меньше всего — Элис.

Он знал, что причинил ей боль. Видел её мимолетные взгляды, полные обиды. Его мучило то, на чем оборвались их отношения. Прежде Питер ни разу не чувствовал себя обязанным кому-то объясняться, ведь ни с кем ещё не сближался настолько, чтобы