Катабасис - Ребекка Ф. Куанг

не перепроверяет собственную работу; все знали, что Граймс давно стал небрежен в мелочах и без армии помощников, которые наводили для него справки, не закончил бы ни одной статьи. В воображении Питера все завершалось грандиозным публичным унижением — возможно, на летней конференции Королевской академии магии, где профессора Граймса освистают и под смех прогонят со сцены за ошибки, которые заметил бы даже студент бакалавриата.

Да и в действительности главная причина была проста: Питер не собирался тратить на статью больше времени, чем заслуживал профессор Граймс. Зачем стараться, если его имени там все равно не будет?

Поэтому он разобрал всю стопку за одну ночь, полулежа в постели и без особого усердия черкая исправления на полях. Заново проверять каждую итерацию пентаграммы Питер не стал: это занимало чертову уйму времени и требовало множества обратных переводов с латинского и греческого. Алгоритмы он бегло просмотрел — наверняка все собрал какой-нибудь другой аспирант, наверняка там полный порядок — и на верхнем поле написал: Выглядит хорошо. Незначительные исправления см. ниже. Можно продолжать работу.

Затем поплелся на кафедру, бросил черновик в лоток профессора Граймса и ушел, больше об этом не думая.

ЕДВА ПИТЕР ПОДОШЕЛ К КАФЕДРЕ на следующее утро, он все понял. Вокруг главного входа стояли полицейские и пожарные машины. Двери и окна крест-накрест перетянули заградительной лентой; у входа дежурил полицейский, не подпускавший никого, кто пытался войти. Питер замер в толпе с колотящимся сердцем и смотрел, как из здания выходят люди в форме. Двое медиков вынесли пустые носилки.

— Бессмысленно, — услышал он слова фельдшера. — Тут ведро понадобится.

К тому времени снаружи собралась вся кафедра. Шепот становился лихорадочным, голоса нарастали, предположения множились, пока люди пересчитывали присутствующих и отсутствующих. Студенты бакалавриата сбились в кучку и так перепугались, что заплакали.

— Кто здесь главный? — снова и снова кричала Хелен Мюррей. — Что происходит? Хоть кто-нибудь может сказать, что случилось?

Питер протолкался обратно сквозь толпу, кое-как добрался домой, и его вырвало прямо в раковину.

В ту ночь ему пришло в голову несколько решений.

Он действительно подумывал убить себя. Перебирал в голове все варианты. Петля, духовка, яблоки с цианидом — что потребует меньше всего усилий? Наверное, духовка, только в аспирантском коттедже была одна общая, к тому же стояла она слишком низко, чтобы удобно засунуть внутрь голову. Да, вот и оправдание. Я слишком высок, чтобы с удобством покончить с собой. Он также думал сдаться, признаться в содеянном и позволить Королевской академии магии наказать его как угодно — что было сродни самоубийству, потому что без магии он с тем же успехом мог умереть. Но смерть казалась такой неприятной, да и причинять родителям подобное горе он не мог.

Как бы там ни было, самым очевидным — и самым трудным — способом все исправить казалось возвращение души профессора Граймса из Преисподней. А разве не самые трудные задачи всегда побуждали Питера к действию?

И все же подготовка к путешествию заняла больше времени, чем он ожидал. Формула обмена была простой частью — алхимики нашли её давным-давно; пользовались ею редко лишь потому, что платить цену никто не хотел. С вратами в Ад все было сложнее. Основную идею Питер понимал, но некоторые тексты с подробностями, которые требовалось перепроверить, постоянно исчезали из библиотеки. Словно в архивах завелся призрак, всегда опережавший его на шаг.

Однажды вечером он пришел в лабораторию, когда Элис как раз уходила. По пути к двери она задела его руку, но не произнесла ни слова. Похоже, вообще едва заметила его присутствие: лишь посмотрела широко раскрытыми, но ничего не видящими глазами и поспешила по коридору, покачиваясь под тяжестью груды книг на руках. Руки и лицо были перепачканы мелом. А на кое-как вытертой доске за её спиной Питер увидел следы суммирования, которое за последнее время изучил досконально. Одного взгляда хватило, чтобы все узнать.

Суммирование Рамануджана. Модификации Сетии. Два столбца в его голове вдруг сошлись — две посылки, приводившие к выводу об искуплении; в тот миг это был единственный правильный вывод во всем мире.

Первое: Элис Ло направлялась в Ад.

Второе: он должен отправиться с ней.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

— Почему ты мне не рассказал? — спросила Элис.

И Питер дал единственно верный ответ — правдивый: просто задал тот же вопрос наоборот:

— Почему ты мне ничего не рассказала?

Всё это время, подумала Элис. Всё это время они оба тонули и считали, будто другой злорадствует с берега. Она вспомнила статью о теории множеств; вспомнила, с какой гордостью профессор Граймс о ней говорил. Я изменю их представление о категориях, — сказал он. Ещё никогда мы не подбирались так близко к решению парадокса Рассела. Они там обосрутся. О Питере он не упомянул ни разу.

Она прижала ладонь к щеке.

— Поверить не могу.

Питер напрягся.

— Почему?

— Я не называю тебя лжецом, — сказала она. — Я верю, просто… то есть не понимаю, зачем ему понадобилось такое делать. Он же Граймс, ради всего святого. У него всегда миллион проектов, ему незачем красть…

— Ты опять за своё, — сказал Питер.

— Что именно?

— Возвеличиваешь его. Защищаешь. Вечно изображаешь его таким… таким великим, несравненным гением…

— Потому что он им был…

— Он просто мудак, Ло.

— Нет. — Её голос сорвался. — Неужели ты не понимаешь? Он не мог им быть. Иначе выходит, какой-то… какой-то обычный человек вертел нами как хотел.

— А если он гений, от этого лучше?

— Не лучше. Но… значит, оно того стоило. — Элис развела руками. — Неужели не понимаешь? Если за этим безумием стоял какой-то замысел, тогда хотя бы… понимаешь?

Питер долго смотрел на неё, затем вздохнул.

— Да. Понимаю.

— И ещё… ну, он просто не казался таким уж плохим, понимаешь? Не был похож на остальных. На настоящего мерзавца.

— Знаю, — сказал Питер.

Так они утешали себя годами. По крайней мере, профессор Граймс не был похож на тех прочих профессоров — ядовитых, оравших оскорбления на лаборантов, в лицо называвших их тупицами и брызгавших слюной. Не был похож на профессоров антропологии, которые вывозили студентов на практику в Южную Америку и там сходили с ума, швыряли чашки и тарелки, подвергали чужие жизни опасности. Он не был ни мучителем, ни тираном. В конце концов, в основе таких издевательств обычно лежали неуверенность и некомпетентность, а профессор Граймс не страдал ни тем ни другим. Он лишь изредка бросал суровое слово. Всего лишь требовал от них соответствовать тем же высоким стандартам, которым соответствовал сам. Расстраиваться из-за Граймса