Катабасис - Ребекка Ф. Куанг

его внезапное исчезновение повлияло на чужую жизнь. Раньше он просто ускользал на задний план, выпадал из орбиты. Входил в чужую жизнь и выходил из нее, всегда желанный знакомый, никогда — постоянная величина. Теперь постоянной величиной стала Элис. Отказаться от нее он не мог.

И все же воспоминание о маленькой Джемме Дэвис навечно отпечаталось в сознании, как и тот страшный миг, когда он перестал отличать дружбу от благотворительности. Он решил: потом всегда можно извиниться, придумать оправдания, снова завоевать её расположение. Но если им вообще суждено ещё когда-нибудь стать друзьями, Элис не должна узнать.

Единственным человеком, которому Питер не мог солгать, был профессор Граймс. Ситуация дошла до критической точки: слишком много просроченных заданий, слишком много пропущенных встреч. Одной репутацией теперь было не отделаться. Питер рисковал лишиться финансирования.

Поэтому он отправился в кабинет научного руководителя с медицинскими документами в руках — молить о пощаде.

— Но выглядишь ты совершенно здоровым, — сказал профессор Граймс, который явно смотрел не особенно внимательно: к тому времени Питер потерял девять килограммов и в зеркале мог пересчитать все ребра.

— Это, э-э, не из тех болезней, которые так уж заметны снаружи.

— И она у тебя всю жизнь.

— Диагноз поставили в шесть лет.

— Но хуже стало лишь сейчас.

— Похоже на то, — сказал Питер. — Разумеется, я крайне разочарован.

Профессор Граймс нахмурился.

— И долго это продлится?

— Никто не знает. Болезнь то приходит, то уходит, закономерности нет.

— Значит, ты можешь оставаться нетрудоспособным больше года.

Питер поморщился.

— Надеюсь, что нет, сэр.

— Разве от этого нельзя что-нибудь принимать?

— Было, — сказал Питер. — Лекарство перестало действовать. Есть новые препараты, которые могут помочь лучше, но на это потребуется время, а прежде чем их опробовать, нужно купировать симптомы. Это займет несколько недель. Пока что я не уверен, на что буду способен.

Профессор Граймс, похоже, ничуть не поверил.

— Понятно.

Питер и сам не был уверен, что поверил бы себе. Все это звучало ровно как ложь, которую сочинил бы изворотливый, ненадежный аспирант, дошедший до предела. Возможно, было бы лучше, если бы ему не хватало конечности или тело пересекал рваный шрам. Тогда хотя бы очертания утраты и нетрудоспособности были бы ясны. А болезнь Крона выглядела совсем уж удобно выдуманной. Зверь грызет меня круглые сутки, но вы его не видите. Я так слаб, мысли так путаются, что разум отказывается работать, — однако вот он я, говорю с вами вполне связно. У меня животик болит — просто смех.

— Что ж. — Профессор Граймс явно не знал, что сказать. Наблюдать, как он пытается утешать, было все равно что смотреть, как утка надевает костюм. Лучше всех выразился Аристотель: определенные существа просто не предназначены для определенных функций. — Что ж… постарайся как-нибудь с этим справиться, хорошо?

— Постараюсь, сэр, — сказал Питер. Будто это так легко, будто болезнь можно изгнать одним усилием мысли. — Вы больше об этом не услышите.

Он уже почти вышел, когда профессор Граймс окликнул его:

— Мёрдок, вот тебе совет.

Питер остановился.

— Да?

— Постарайся поменьше себя жалеть.

— Я… ну, я стараюсь, профессор.

— Я хочу сказать, среди великих умов встречались инвалиды. Взять хотя бы Эдисона. Или того типа с кафедры космологии.

Питер не мог понять, издевается профессор Граймс или это искренняя и ужасающая попытка утешить. Граймс продолжал:

— С определенной точки зрения это огромная свобода — освободиться от обычных человеческих желаний и отвлекающих мелочей. Я когда-то знал великого математика — Ирене Фульменсио. Замечательная женщина. Мы встретились в Венесуэле; она никогда не покидала родного города. Детская болезнь сделала её калекой, и она проводила дни в размышлениях, прикованная к постели. Жила в мире идей. Больше ни о чем не думала. Она могла не думать больше ни о чем. Её разум вознесся до чистой абстракции — тело стало чем-то второстепенным. Поистине великое освобождение.

Питер был слишком ошеломлен, чтобы объяснить: его болезнь как раз ни на миг не позволяла забыть о собственной телесности.

— В любом случае найми студента бакалавриата писать под диктовку, если и правда не можешь встать с постели. — Профессор Граймс снова повернулся к столу. — Видит бог, платят тебе достаточно.

ПРЕЖДЕ ЧЕМ СТАТЬ ХУЖЕ, ВСЕ НЕМНОГО наладилось — как обычно и бывает. Несколько недель стероиды, казалось, действовали и воспаление спадало; за это время Питер работал как проклятый, наверстывая упущенное. Допроверил последние студенческие работы. Подарил Белинде букет в знак благодарности и получил в ответ целый вихрь поцелуев в щеки. Сдал экзамены блестяще.

А потом — потому что он всегда стремился превзойти ожидания и потому что лучшие исследовательские идеи приходили именно в такие лихорадочные периоды — Питер разработал алгоритм, которому предстояло навсегда изменить область категоризации.

Случайному наблюдателю это могло показаться скучным — и действительно, большинству магов категоризация была скучна. Но для любого логика она имела огромное значение. Вопрос о том, как упорядочивать и описывать мир, затрагивал почти все прочие области. Новшеством Питера стала тонкая вариация парадокса Рассела, в которой множества сами не принадлежали описываемым ими множествам, — а значит, вещи могли быть одновременно нормальными и аномальными либо не быть ни теми, ни другими. Это открывало целый ряд возможностей ненадолго отменять природу вещей, но на первых порах Питера интересовало, как поместить человека на какой-то срок вне пространства и времени. Задачка для начинающих.

— Неплохо, — сказал профессор Граймс.

Большей похвалы Питер от него не слышал.

— Закончи наброски пентаграммы и на следующей неделе мы её испытаем.

— Да, сэр. — Питер отправился домой, съел бургер, о котором вскоре пожалел, и провел следующие двенадцать часов в туалете.

Всю следующую неделю он часто плакал от бессилия. Он в точности знал, что требовалось сделать, чтобы закончить статью. Знал форму задачи, знал путь, который должны пройти мысли, — но просто не мог заставить разум его преодолеть. Вместо этого приходилось думать о количестве испражнений за час, о съеденных за день калориях, о том, хватит ли двух пачек соленых крекеров, чтобы не угодить в больницу. Он ненавидел мешок мяса, в котором оказался заперт; ненавидел каждую ткань и каждый орган, отнимавшие внимание и силы, когда ему хотелось лишь сидеть и думать. Он так мало требовал от тела, а оно не давало даже этого.

Тогда им овладел чудовищный порыв.

Питер решил не обращаться за помощью. Не в этот раз. Никаких врачей, больниц, лекарств, никакого ожидания, пока станет ясно, как он реагирует на очередной курс лечения. Никаких стероидов, никаких побочных эффектов. Этот порочный круг вымотал его до предела. Нет, он не станет вызывать мать, чтобы она