Катабасис - Ребекка Ф. Куанг

Но профессора были куда ближе к источникам слухов, чем всем казалось. Элис следовало об этом помнить, ведь она знала, насколько хорошо Граймс осведомлён обо всём, что кто-либо говорил о нём.

— Разумеется. — Хелен прочла подтверждение на её лице. — Значит, нет. Тогда хочешь обратиться в полицию?

— Что? Нет…

— Подать официальную жалобу? — Хелен явно развлекалась. — Хочешь, чтобы университет вынес ему выговор и заставил написать тебе письмо с извинениями? От этого тебе станет легче?

— Нет…

Хелен вскинула руки.

— Тогда помоги мне понять. Что мы здесь делаем, Элис? Чего ты хочешь?

Элис почувствовала себя такой дурой.

Почему у неё не было ответа? Почему вопрос оказался таким трудным? Словно Элис села сдавать экзамен и обнаружила, что не понимает ни одной темы. Все противоречия сошлись в одной точке, а синтезировать ответ не получалось, потому что ни одна из её позиций не имела смысла. Она хотела внимания Граймса, но также его уважения. Обожала его власть — пока та не обернулась против неё. Не желала особого отношения из-за своего пола и всё же чувствовала, что с ней поступили так, как можно поступить только с женщиной. Хелен была права: нельзя получить всё, нельзя держаться всех этих убеждений и по-прежнему жаловаться. Но разве здесь не было всё-таки чего-то дурного? Разве Элис не имела права чувствовать боль?

Она попыталась разобраться с самым простым вопросом. Чего она действительно хотела? Если бы можно было взмахнуть волшебной палочкой и всё исправить, какого исхода она бы пожелала?

Всё сводилось к одному: Элис хотела, чтобы Граймс её уважал, чтобы она снова ему нравилась, чтобы он снова стал её учителем. Но Хелен помочь не могла. Отношение Граймса к Элис было непреложным фактом. Одними желаниями его не изменить.

Да и все её желания были нелепы. Элис хотела, чтобы ничего этого не произошло. Хотела вернуть собственный разум. Хотела быть чем-то большим, чем тело, чем просто плоть — вещь, на которой можно что-то начертить, которую можно наблюдать и иногда лапать от скуки. Хотела обещанную версию своей жизни, хотела учителя, которому есть до неё дело, который уважает её как мыслителя и не обращается с ней как с инструментом.

Но всё это было сказкой. Упорно поддерживая эту иллюзию, Элис сама отрезала себе остальные пути. И теперь попалась в ловушку, которую построила собственными руками.

Смысла нет, беспомощно подумала она. Нет смысла вырываться. Сама попытка всё уничтожит. Стоит перестать верить в один постулат — и вся конструкция рухнет. Устойчивая евклидова плоскость невозможна без постулата о параллельных; невозможно выжить без веры в собственную неуязвимость. Поэтому остаётся лишь восстановить ложь: у меня нет тела, это не может иметь значения, а значит, значения не имеет.

— Вот видишь. — Во взгляде Хелен было нечто похожее на сочувствие. — Если продолжишь, только навредишь себе. Лучшее, что ты сейчас можешь сделать для карьеры, — забыть, что это вообще случилось.

Я не могу, хотелось закричать Элис. Я ничего не могу забыть.

— Граймс определённо сможет. — Губы Хелен дёрнулись. — К Михайловскому семестру он уже переключится на следующую первокурсницу, а у вас всё пойдёт по-прежнему. К тому же, как ты сама сказала, это был всего лишь поцелуй.

Не просто поцелуй, подумала Элис. Татуировка запылала белым жаром, как в тот день, когда он вырезал этот знак у неё на коже. Но рассказать об этом она не могла. Элис обещала Граймсу молчать; ей по-прежнему хотелось быть очень хорошей девочкой.

Она подозревала, что Хелен и так знала. Не подробности. Только очертания. Хелен должна была знать, потому что уже видела подобное, наверняка пережила сама — и всё ещё сидела здесь. Собственный кабинет. Окно во двор, стол красного дерева, бессрочный контракт. Чего это стоило? Элис гадала, какие возведённые из убеждений клетки помогали Хелен держаться.

Хелен над ней не издевалась. Она разложила перед Элис план. Верь лжи, доверяй лжи — у тебя больше ничего нет. Оставайся в клетке и раскрашивай стены. Иначе придётся уйти; но если обманывать себя достаточно долго, твои заблуждения вполне могут стать реальностью.

— Спасибо, — сумела произнести Элис. — Это очень помогло.

— Не за что, — сказала Хелен. — Допей чай.

ПОСЛЕ ТОЙ ВСТРЕЧИ ЭЛИС НАЧАЛА МЕЧТАТЬ о смерти.

Не то чтобы она строила конкретные планы покончить с собой. Это требовало слишком большой инициативы. Чаще Элис шла по Сидни-стрит, мимо проносились автобусы, и думала: было бы не так уж плохо, если бы один случайно её сбил. Ей нравилось представлять хруст костей, кровь, разбрызганную по тротуару. Она превратила в игру вопрос о непосредственной причине смерти: осколки черепа войдут в мозг? Так было бы лучше всего. Куда хуже — беспорядочные внутренние разрывы, которые безвозвратно тебя ломают, но сохраняют способность чувствовать боль, думать и понимать: это конец. Если уж умирать, то головой вперёд.

В любом случае с точки зрения морали смерть казалась вполне приемлемой. Лучший довод Сократа против самоубийства в «Федоне» состоял в том, что смертные подобны собственности богов, а боги рассердятся, если одна из принадлежащих им вещей самовольно освободится из смертной тюрьмы, уничтожив себя. Христианский запрет самоубийства выглядел лишь новой формулировкой той же мысли. Но интересы Бога здесь казались несущественными. Наверное, друзья и родные расстроятся — мысли Элис смутно обратились к родителям в Колорадо, которые рыдают, опуская телефонную трубку, — но она не могла представить, чтобы кто-то так уж сильно по ней скучал. Продолжать просто не имело смысла.

Как это объяснить? Уничтожило её не прикосновение — он почти не применял силу. Нет, боль причинила лёгкость, с которой он превратил её в вещь. Уже не студентка, не разум, не пытливое существо, которое под его руководством растёт, учится и становится, — а лишь та голая сущность, которой Элис всегда боялась оказаться: просто женщина. Всё было таким грёбаным клише. Как она вообще посмела поверить, что оно её не касается? Девушка приходит в науку — и парни берутся за своё. Элис словно швырнули в избитый сюжет с уже написанным концом, и ей оставалось следовать ему, произносить реплики и ждать, пока опустится занавес. В те дни ей казалось: легче всего просто спрыгнуть со сцены.

Но решимости окончательно со всем покончить она так и не нашла. Не из страха перед болью — в тот период Элис уже не была уверена, что способна её чувствовать, — а из-за стыда. Даже после всего, несмотря на оцепенение, в ней оставались догматы научного мира, так глубоко выжженные в костях, что даже в минуты величайшей слабости она слышала их отголоски.

Если