Катабасис - Ребекка Ф. Куанг

переспит. Пока она не пользовалась этой возможностью, знание давало извращённое ощущение власти. Ведь она могла, могла; нужно лишь сказать «да». Элис понимала: возможно, именно поэтому он выбрал её своей аспиранткой и брал на конференции и в исследовательские поездки. Знала, что говорили о профессоре Граймсе за закрытыми дверями, а иногда и ему в лицо. Он любит появляться с хорошенькой девушкой под руку. Что ж, если дело ограничивалось рукой, ничего страшного. Фаворитизм был вполне приемлем, пока приносил ей пользу.

Элис умела идти по грани. Ей нравилось ослеплять всех на конференциях профессионализмом и самообладанием, юбками-карандашами и цокающими каблуками. Она криво усмехалась сальным шуткам старой гвардии и отшивала каждого, кто к ней подкатывал.

Однажды Элис услышала, как профессор Граймс сказал молодому мужчине, который весь вечер ей улыбался:

— Не трать силы на Элис. Для неё работа важнее всего.

Несколько дней Элис втайне ликовала из-за этого комплимента. Он принимал её всерьёз. Считал, что работа для неё слишком важна!

Элис думала, что научилась воплощать невозможный идеал: девушка безусловно трахабельная, но недоступная, а значит — добродетельная и совершенная. Девушка, которая была всем сразу. Вторая волна феминизма угасала, и все девушки поколения Элис устали слышать, будто родились для того, чтобы их насиловали, угнетали, заставляли молчать. Наверняка картина этим не исчерпывалась; наверняка в самой их женственности заключалась какая-то власть. Элис была привлекательной и сдержанной, и потому чувствовала себя выше других, даже когда видела, как профессор Граймс скрывается в гостиничных номерах с другими участницами конференции. Элис отличалась от них. Они были будущими жёнами, а она — магом.

Однажды Элис работала допоздна, когда профессор Граймс вошёл в лабораторию с хихикающей, пошатывающейся блондинкой. Новой секретаршей кафедры. Элис встречала её лишь однажды — в начале той недели, когда относила стопку проверенных работ в почтовые ячейки студентов бакалавриата. Её звали Шарлотта, она была из Кенсингтона и обладала той бойкой, ухоженной деловитостью, из-за которой становилось неловко отнимать у неё время. У неё были блестящие волосы цвета сливочного масла. У неё были ноги бывшей танцовщицы.

— Ой! — ахнула Шарлотта. — А ну прекрати.

— Заставь меня, — сказал профессор Граймс, и ничего менее профессорского Элис от него ещё не слышала.

— Ах ты негодный… — начала Шарлотта и захихикала, когда профессор Граймс уткнулся лицом ей в шею. — Ах ты, большой злой волк.

Элис не могла пошевелиться.

Она имела право здесь находиться — более того, профессор Граймс знал, что она здесь: именно он и попросил её задержаться. Скорее всего, просто забыл, но это не означало, что Элис делала что-то дурное, даже если свет был выключен, даже если любой разумный человек решил бы, что лаборатория пуста. И всё же ей следовало обозначить своё присутствие, а раз она не сделала этого, когда они вошли в здание, то теперь не могла, не напугав их.

До двери не добраться незамеченной. Элис не хотела прятаться под столом, как дура. Её охваченный паникой разум видел лишь один выход: стоять на месте с колотящимся сердцем и отвисшей челюстью и смотреть, как профессор Граймс кружит Шарлотту по лаборатории.

К счастью, профессор Граймс направлялся в свой кабинет. Только бы они вошли и закрыли дверь. Тогда Элис сможет незаметно ускользнуть.

Они не дошли. Начали целоваться, прижавшись к меловой доске. Шарлотта ахнула. Профессор Граймс подхватил её под бёдра, впечатал спиной в стену и сделал руками нечто, отчего голос Шарлотты подскочил на несколько октав — один стон, пробежавший вверх-вниз по гамме.

Элис застыла, заворожённая и объятая ужасом, и гадала, хотела ли присоединиться к этой сцене. Шарлотта снова застонала. Рука Элис соскользнула и задела лабораторный стакан. Тот не разбился — стоял слишком далеко от края, — но звякнул о соседний, и звук пронзил комнату.

Профессор Граймс поднял голову и из-под полуопущенных век впился взглядом в Элис. Ласк он не прекратил.

Сердце Элис замерло.

Она схватила пропуск и поспешила наружу. Всю дорогу из здания взгляд профессора Граймса жёг ей спину, и только выскочив через парадные двери в холодную ночь, Элис наконец вдохнула.

Она не думала, что Шарлотта когда-либо узнала о её присутствии. Иногда Элис гадала об этом, встречая её в коридоре. В следующие недели она замечала, как Шарлотта оживлялась, когда профессор Граймс проходил мимо её кабинета, как опускались плечи, если он не отвечал на её приветственный взмах рукой. Замечала небольшие перемены во внешности: Шарлотта перестала красить губы, больше не подбирала туфли в тон блузкам, всё чаще её волосы выглядели немытыми и нерасчёсанными. Замечала, как Шарлотта испепеляла взглядом других женщин на кафедре, особенно Белинду: щурилась, ломала пальцы. Иногда, вглядываясь в осунувшееся лицо Шарлотты с тенями под глазами, Элис думала, что та ей откроется. Но в ответ получала лишь вежливое: «Доброе утро, Элис».

Порой она спрашивала себя, не выдумала ли всю сцену, не преувеличила ли; ведь во время поздних авралов её мысли вечно уносило прочь.

Но выбросить её из головы не получалось. В конце концов, память Элис была непогрешима.

Она не могла смотреть на профессора Граймса, не вспоминая смех Шарлотты, подскакивающие бёдра, восторженные вздохи. Не могла слышать его голос без того низкого рычания.

Заставь меня.

И Элис начала путать эти панические вспышки памяти с собственными желаниями — ведь если она сама раз за разом их вызывала, значит, сама была виновата, разве нет? Она не увидела бы столько, если бы сразу дала о себе знать, если бы не была такой извращённой, такой порочной, если бы не рвалась остаться и смотреть.

Элис не могла понять, где заканчивался проступок профессора Граймса и начиналось её соучастие. Не могла разобраться, что сделала неправильно.

Поэтому, когда всё стало невыносимо — когда начало мешать занятиям, когда ей стало казаться, что в его глазах она уже не настоящий учёный, а просто пара ног, — винить было некого, кроме самой себя: она вела себя как влюблённая пустоголовая шлюха.

Ей следовало с самого начала быть умнее.

Она была ягнёнком, который сам вошёл в львиное логово, потому что захотел узнать, из-за чего столько шума. В глубине души какая-то её часть хотела быть пожранной. И Элис казалось: профессор Граймс наверняка прочёл это в ней в тот миг, когда поймал её взгляд той ночью. Возможно, он знал это о ней всегда.

ЭТО СЛУЧИЛОСЬ В ТУ НОЧЬ, КОГДА ОНИ ВЕРНУЛИСЬ с ужина по случаю премии Леверхалма; у них кружилась голова, оба ликовали и были пьяны от внимания, которым весь вечер их осыпали. Они сели на поздний