Катабасис - Ребекка Ф. Куанг

научная среда насквозь пропитана сексизмом, было такой скучной прописной истиной, что Элис давно перестала возмущаться. Когда в 1893 году сенат Кембриджского университета предложил выдавать женщинам полноценные дипломы, протестующие студенты повесили чучело велосипедистки в конце Кингс-Парейд. Когда предложение отклонили, они в знак торжества отрубили чучелу голову и разорвали его на части. Почти сто лет потребовалось, чтобы все колледжи Оксбриджа начали принимать студенток. Последним стал колледж Магдалины — женщин туда стали зачислять лишь в год приезда Элис. В первый день семестра студенты-мужчины надели чёрные траурные повязки, а флаг приспустили.

И всё же среди женщин из потока Элис царило общее мнение: феминизм — постыдное увлечение, давно прошедшая лихорадка семидесятых. Сама Элис определённо не желала иметь с ним ничего общего. Ей было неинтересно читать Кристеву или Иригарей, сравнивать всё с фаллосом и перекраивать английский язык, вырезая «его» из «истории». Она терпеть не могла визгливых активисток, считавших, что единственный политически справедливый выбор — стать лесбиянкой. Сожжение бюстгальтеров, уничтожение кукол, бесконечное повторение пугающего слова «дискриминация» — всё это было так постыдно и походило не столько на революцию, сколько на детскую истерику. Казалось, лучший способ доказать, что женщины не хуже мужчин, — просто не быть хуже.

Разве это так трудно?

В университете Элис ходила на несколько занятий вместе с девушкой по имени Лейси Кадворт. Та регулярно заливалась слезами, если ей казалось, что однокурсники спорят с ней слишком «по-мужски» или намекают, будто женщины не способны быть хорошими логиками. Иногда Лейси обращалась к Элис в надежде на солидарность, но та отвергала её попытки сблизиться. Не подходи ко мне, думала она; мы не похожи. По мнению Элис, Лейси позорила женщин: её жалобы лишь подтверждали все мужские предрассудки, к тому же силы она тратила не на те проблемы. Разумеется, их кафедрами управляли косные старики с похотливыми взглядами, считавшие женщин пригодными разве что для рождения детей. Но скоро эти мужчины умрут и будут похоронены — а пока ведь работать было так интересно!

Однако Элис не была готова к тому, насколько поразительно — даже комично — всё окажется плохо. На бакалавриате от худшего её защищали добрый научный руководитель и собственная незначительность: большие злые волки не обращали внимания на простых студенток. Поэтому в Кембридже Элис с потрясением обнаружила: да, профессора с бессрочным контрактом способны при посторонних спросить, когда она намерена забеременеть (желательно не во время аспирантуры, но в идеале — до тридцати, пока матка не усохла); не начала ли она встречаться с кем-нибудь с другой кафедры (тогда было бы больше шансов, что её возьмут на работу как супругу, если сама Элис должности не найдёт); и не согласится ли приходить в юбке покороче (это подняло бы боевой дух аспирантов-мужчин).

Этого хватило бы, чтобы кто угодно всё бросил. Во всяком случае, большинство женщин Кембриджа от этого озлобились. Красавица Белинда, прекрасно сознававшая силу своего обаяния, быстро сменила шёлковые блузки на мужские оксфордские рубашки; это не помогло, и парни в шутку прозвали её Аксиотеей. Кэти, молодая преподавательница, с которой Элис иногда пила кофе, коротко стригла волосы, но это обернулось против неё: поползли слухи, будто она лесбиянка. Ада и Джеральдин просто ушли с кафедры — а возможно, и из науки — сразу после замужества и больше не вернулись.

Но Элис по-прежнему верила в невозможную золотую середину — в существование безупречной границы между женственностью и подчинением. Если бы только ей удалось подобрать одежду одновременно идеально привлекательную и идеально скромную, она могла бы наслаждаться вниманием, которое получала на кафедре как женщина, и вместе с тем внушать уважение как учёный. Вероятность существования такой середины была исчезающе мала, однако Элис цеплялась за надежду. Вся аспирантура состояла в том, чтобы цепляться за исчезающе малые надежды. Быть магом означало быть той самой черепахой, которая состязается с Ахиллесом и обманывает себя, пока бегун за спиной неумолимо приближается: пространство и время, мол, застынут и позволят ей сохранить преимущество.

ЕСЛИ БЫ КТО-НИБУДЬ СПРОСИЛ ЭЛИС, ПОЧЕМУ она ни разу не заявила о том, что профессор Граймс говорил или делал с ней, Элис объяснила бы: заявлять не о чем, потому что она сама виновата.

Она была виновата, понимаете ли, потому что, впервые услышав о неспособности профессора Граймса держать руки подальше от студенток, ощутила прилив возбуждения. О да, на людях она изображала отвращение, а наедине гадала, достаточно ли красива, достаточно ли хрупка и тонка, чтобы привлечь такое же внимание. Говорили, ему нравятся девушки, похожие на балерин: печальные тощие создания, у которых проблемы с папочкой. Элис возвращалась домой, подбирала волосы на затылке в пучок и спрашивала себя, сойдёт ли за такую.

Она была виновата, потому что иногда по ночам фантазировала о его руках на своих плечах, о его взгляде, прикованном к её глазам. Эти фантазии не заходили в область плотского. Теоретически Элис этого хотела, но осквернить величие профессора Граймса, свести его к телу, которое жаждет и потеет, казалось почему-то неправильным. Она не могла поставить профессора Граймса в один ряд с теми задыхающимися от желания, отчаянными мальчишками из университета, которые превращались в бездумных животных, стоило её руке поползти к их паху. В профессоре Граймсе она любила разум. Этот острый, как нож, ум.

Элис понятия не имела, чего хотела от их союза. Хотела, чтобы профессор Граймс её пожрал. Хотела стать куском плоти в руках Сатурна. Хотела стать им. Что именно — она не знала.

Элис не была дурой. Она понимала, что связь с научным руководителем поставит карьеру под угрозу. Ещё до знакомства с профессором Граймсом Белинда и Хилари не раз её предупреждали. На приглашения поужинать или выпить Элис неизменно отвечала беспечной ложью: у неё есть парень, она несвободна. Не одевалась слишком непринуждённо и ни в коем случае не оставалась с ним наедине за закрытыми дверями. Все эти приёмы она усвоила за пять лет, проведённых женщиной в научном мире.

Но до чего же волнующе было идти по самой грани, существовать в пограничном пространстве между добродетелью и грехом. Как трепетало сердце, когда его взгляд останавливался на ней во время лекции, когда уголок рта одобрительно приподнимался в ответ на её замечание. Как ей нравилось быть его любимицей — Элис справилась, а всем остальным следует брать с неё пример.

Она знала, что он считает её привлекательной. Элис замечала слишком много долгих взглядов, слишком много прикосновений к плечу, затягивавшихся дольше положенного, чтобы сомневаться: дай ему возможность — профессор с ней