Змей Севера - Гордон Догерти

— Ты можешь прикончить меня, легионер, — прохрипел Драга, щурясь на Паво, — но мой замысел уже стал реальностью.

Паво бросил взгляд на догорающие угли последнего оплота римлян. Еще двух орлов передавали над головами готов вместе с окровавленным трупом одного из трибунов комитатов.

— И знай, что с моей смертью испарится и правда о твоем отце!

Взгляд Паво метнулся обратно к Драге. Глаза полезли на лоб, сердце загрохотало.

— Ты знаешь тайну Тарквития?

Драга кивнул со слабой полуулыбкой. Капюшон упал на плечи, открывая то самое открытое и искреннее выражение лица; сейчас он выглядел точь-в-точь как человек, которого Паво знал под именем Сальвиан.

— Он болтал без умолку, когда я держал его в плену в своей палатке. Спасайся, Паво. Брось оружие, и я расскажу тебе все взамен.

Мысли Паво метались. Жить и узнать правду или умереть здесь с братьями, сохранив честь. Тошнотворная паника захлестнула его, он сжал фалеру. Но затем, словно поток ледяной воды омыл сердце, Паво понял, что должен сделать.

Он бросил спату.

— Хорошо… хорошо. Ты сделал мудрый выбор, парень, — промурлыкал Драга, поднимаясь с колен.

Паво смотрел поверх плеча Драги, взгляд его был прикован к точке вдалеке.

И тут, в мгновение ока, лицо Драги исказила демоническая гримаса; здоровой рукой он выхватил кинжал из сапога и прянул вверх, целясь лезвием в горло Паво.

Глаза Паво тут же встретились с глазами Драги. Он уклонился от удара и обхватил одной рукой шею Драги. Другой рукой он перехватил запястье нападавшего, вырывая клинок из хватки, а затем развернул его, уперев острие в грудину Драги.

— В глубине души я знал, что у тебя черная кровь, — прохрипел Паво, — но мне нужно было позволить тебе доказать это еще раз, чтобы развеять сомнения. Твоя армия, может, и на пороге победы сегодня, но твое черное сердце больше не поведет их. — Лицо Паво окаменело, и он вдавил кинжал в грудь Драги. Тот уставился на него, сверкая острыми зелеными глазами; безумная полуулыбка оставалась вызывающей, пока лезвие пронзало грудину.

Затем Паво вогнал клинок по самую рукоять.

Горячая кровь омыла костяшки пальцев; он смотрел, как глаза Драги наконец тускнеют. Тело обмякло и рухнуло на землю.

Змей был мертв.

Паво обернулся и увидел лишь одного орла посреди готского моря. Рубиново-красный бык XI-го Клавдиева легиона. Гордость и скорбь пробежали по коже; он приготовился броситься в гущу схватки, чтобы умереть вместе с братьями.

Он подобрал копье и спату и побежал, выкрикивая последнее, что осталось в легких, пока слезы текли по щекам.

Затем он остановился.

Они все остановились.

Воздух наполнился зовом букцин. Не нескольких. Сотен.

Паво уставился на запад. Там предгорья и великая горная гряда позади мерцали в сумрачном оранжевом свете. Затем с вершин холмов в поле зрения выплыли двенадцать серебряных орлов, чьи силуэты вырисовывались на фоне заходящего солнца. Под ними развевались двенадцать знамен легионов. Паво стоял, прикованный взглядом к незнакомым эмблемам: драконы, волки и медведи.

— Не может быть, — прошептал он, — западные легионы?

Но букцины взревели снова. И теперь под орлами возникла железная стена: около пятнадцати тысяч легионеров и две алы по тысяче эквитов на прекрасных свежих скакунах.

Готское море мгновенно съежилось перед этим зрелищем. Их победные кличи сменились воплями отчаяния, и даже Фритигерн, казалось, онемел от потрясения. Но когда западные легионы двинулись вперед, готский юдекс очнулся, заревев своим людям отступать, призывая их прорываться на север, к холмам.

Когда угас последний свет дня, готы бежали, оставив позади окровавленную, избитую, тяжело дышащую кучку людей. Кто-то назвал бы их легионерами. Паво знал их как братьев. Сура ответил ему понимающим взглядом; рядом с ним были Галл, Зосима, Кводрат и Феликс. Пятеро, вместе с горсткой легионеров, чьи руки дрожали, сжимая спаты, образовали плотный круг вокруг штандарта XI-го Клавдиева легиона и Траяна.

Паво опустил взгляд и увидел пустые глаза Драги, застывшие в мертвом созерцании этого зрелища.

Затем он повернулся к заходящему солнцу и почувствовал кожей его тепло.

* * *

— Колонна, стой! — проревел Траян; полуденное солнце пекло просторы центральной Фракии. Он кивнул на ручей поблизости. — Разойтись, утолить жажду!

Траян наблюдал, как комес Рихомер и его невозмутимые западные легионы спокойно принялись за пайки. Не в первый раз с того утра он прошептал в эфир слова благодарности за свою прозорливость, побудившую призвать западные легионы. Несмотря на цинизм чиновников в столице, это было первым, что он сделал, добравшись до Константинополя из Антиохии; «они никогда не придут», говорили одни, «их больше заботят франкские федераты, чем восточные братья», глумились другие. Легко говорить перекормленным тогам, которым не нужно выходить за прекрасные стены столицы, с кривой усмешкой подумал он.

Затем он повернулся к ручью; в отличие от людей Рихомера, изможденные выжившие в битве у Ив побросали свою поклажу и теперь облепили берега. Почти все как один упали на колени, черпая ладонями прохладную влагу, чтобы напиться и смочить потрескавшиеся, кровоточащие губы. Потом они наполнили бурдюки и вылили их на обожженные солнцем головы, прежде чем войти в воду, чтобы полностью погрузить в нее свои горящие, покрытые шрамами тела.

Траян не смог сдержать улыбку. Но лицо его помрачнело, стоило ему взглянуть на север; взгляд зацепился за призрачное тепловое марево, висящее над Гемскими горами. Пока вокруг раздавались облегченные возгласы купающихся легионеров, он видел лишь поле, усеянное костями, которое они оставили вчера; предзнаменование того, что грядет.

Ибо началась Готская война.

Затем перед его мысленным взором вновь возникли остекленевшие, мертвые глаза демона, породившего все это. Драга.

«У этого человека было черное сердце, черное до самого дна», — вновь убеждал себя он.

Но сомнение снова червем вползло в мысли, когда он вспомнил тот теплый летний день на пристани, много лет назад. Жестокое убийство отца юного Драги. Смертельно холодный взгляд мальчика. Траян закрыл глаза, кусая губу при воспоминании о слезе, скатившейся по щеке осиротевшего гота.

«Не мы ли сделали его тем, кем он стал?»

Он размышлял о том, что видел за свои годы; как бы сильно он ни любил империю, ему слишком часто приходилось стыдиться деяний тех, кто действовал от ее имени. Взгляд его упал на землю; в самом деле, у него и самого было немало причин стыдиться себя.

Тут что-то привлекло его внимание: в нескольких шагах от ручья держалась крошечная группа выживших в битве. Трибун Галл что-то