Разорение Лангедока - Майкл Болдуин

Нового Каркассона, несомненно, побаивались немилости де Монфора из-за моего присутствия в их городе. Имей они возможность преподнести ему в подарок мою голову на блюде или груди ля Мамлон на ручной тележке, безусловно так и поступили бы. Возможно, они как раз и собирались это сделать. Во всяком случае, по мере того, как солнце поднималось все выше, решимости у них прибавлялось.

– Нужно воспринимать жизнь такой, какова она есть, – посоветовал Соломон из Героны. – Торговля – вот на чем все держится. Они уже забрали у вас требюше. Что еще можно с вас взять?

Недолго думая, мы впятером взяли лошадей и повели их под уздцы. В руках мы сжимали мечи, как будто собирались перерезать бедным животным глотки, а потом позавтракать ими. Позади нас пританцовывала Девушка-Рыба, и вместе с ней нас было шестеро. Мы настояли, чтобы она оставила одежду в чересседельной сумке, которую нес на себе Пипи. Ходить обнаженной было для нее наиболее естественно, а следовательно, в таком виде она могла избежать всевозможных подозрений.

Добравшись до места, где следовало находиться воротам, мы вскочили на лошадей и во весь опор поскакали.

Теперь мы направились на юг, к великим горам, уже убеленным снегом. В предгорьях встречалось видимо-невидимо медведей. Жиббю приходилось тратить на них свои стрелы, зато взамен мы получили теплые плащи.

Мы убивали медведей, но были бессильны против их проклятий. Спросите у любой ведьмы, справьтесь у любого священника – вам скажут, что быть проклятым медведем означает попасть в полосу неприятностей. Мы освежевали первого медведя и оставили воронам его хрящи. Каркассон все еще оставался в пределах видимости, и мы наблюдали за тем, до какой степени сократилось по моей вине мужское население Ле-Бура и Ле-Кастелляра.

Местные жители отправили к де Монфору посольство, выражая глубочайшее раскаяние. Поскольку вылазки, предпринятые мною вместе с испанцами и раздевальщицами трупов, стоили ему примерно трети воинов, теперь, стремясь умилостивить де Монфора, к нему послали вдвое больше людей.

Самой зоркой среди нас была ля Мамлон. Занимаясь своим ремеслом лежа на спине, она разглядывала птиц и звезды, и взгляд ее лишь слегка замутнялся, если какой-нибудь старик пускал ветры.

Ля Мамлон, однако, отказалась смотреть на Каркассон, хотя благодаря ей мы могли бы узнать, что там происходит. Проклятая медведем, она сидела теперь в окружении ворон, браня на чем свет стоит Девушку-Рыбу.

Обнаженная Девушка-Рыба танцевала, стараясь задобрить оголенный скелет зверя, пока Немой пересыпал солью его шкуру.

Жиббю, как выяснилось, тоже отличался острым зрением. Я даже не подозревала, насколько молодые глаза скрываются под капюшоном этого бородача с холмиком на спине. Да меня это не слишком и занимало. Он был лучником и исповедовал религию, предметом поклонения в которой являются тис и ясень. Ему не позволялось ни иметь возлюбленную, ни близоруко рассматривать веснушки на женской груди. Зато он мог без усилий сосчитать струйки на удаленной скале или полюбоваться кристалликами, образующими облака, выделяясь среди всех своим редкостным даром. Как раз Жиббю и рассказал нам про миротворцев из Нового Каркассона. Наблюдая за участниками этой жертвенной процессии, ковылявшими в направлении цитадели, он пересказывал нам подробности увиденного.

Жиббю поведал, что выбор пал исключительно на стариков и калек, а потому процессия являла собой весьма жалкое зрелище. Большей частью это были люди с чрезмерно длинными зубами либо вообще беззубые, и, видимо, горький жребий выпал им, потому что они уже не могли получать от жизни такого же удовольствия, как молодые люди с отменным здоровьем и аппетитом.

– Ну и дурачье. – заметил Горбун, закончив описывать процессию. – На счету де Монфора уже семь тысяч смертей. У него вдосталь испанских трупов в испанских доспехах и множество трофейных испанских щитов. – Он засмеялся, но смех этот был не очень-то дружелюбен. – Прошлой ночью ты одержала великую победу, маленькая Дева.

Думал ли он тоже о медвежьих проклятиях?

Железноликий сплюнул. Он редко плевался – только забывшись или в пылу спора, потому что у такого существа, как он, слюна живет, подобно улитке, внутри его железного панциря. Потом он хмыкнул.

– Де Монфор не тронет поселенцев, – сказал он. – Если человек взобрался на ложе с прекрасной принцессой, он не заметит москита, впившегося ему в задницу.

Разговор был совершенно беспредметный, и я не преминула это заметить.

– Пятьдесят замков сдались неприятелю, чтобы противостоять крестоносцам, никто в них даже пальцем не пошевелил, Перроннель. Так станет ли де Монфор сокрушаться из-за того, что ты разломала несколько баллист и стащила какое-то там требюше? Весь Юг у него в руках, и члены его семьи, те, что помоложе, вкупе с друзьями, прижимают эти земли к своим чреслам. Да оно и к лучшему. Вскоре он станет господином Лангедока, и от него пойдет новая династия правителей.

– Этому не бывать, пока жив мой кузен, – выкрикнула я, – пока в его теле не угасло дыхание!

– Тебе потребуется помощь, – устало заметил Железноликий.

– Потому-то мы и должны отыскать моего господина, – вмешалась в разговор ля Мамлон. – Я знаю, что он тоже меня ищет. В небе уже слышен шелест его плаща.

Вздрогнув, я бросила взгляд в сторону холма Алариха, возвышающегося по правую руку от нас в некотором отдалении. Действительно подул ветер, но исходил он не от мага Собачьей Шкуры. Это был пиренейский ветер, холодный, как Король Мороз, сидящий в ледяной пещере.

– Само упоминание твоего господина – богохульство, – заявил Железноликий. – Я скорее разделил бы хлеб с дьяволом в преисподней. Думаю, нам стоит снова попытать счастья с Домиником из Каларуэги.

– Преподобный Доминик получил бы от меня соответствующее предложение, – сказала я, – если бы, по слухам, бастард Мерден не опередил нас. – Я дала своим спутникам некоторое время, чтобы хорошенько осмыслить этот факт, а потом продолжила: – Я объявляю, что мы поднимемся высоко в горы и перезимуем там с пастухами.

– Пастухи сейчас в Испании, вместе со своими овцами.

– Но их жены хранят домашние очаги в горных селениях и находят пропитание для своих детей. Найдут, надеюсь, и для нас. Крестоносцы не поведут армию в горы, пока там лежит снег. Кроме того, половина земель там принадлежит Англии, а половина – Арагону.

– Есть ли у тебя пергамент, в котором это записано, Дева? И еще один, где утверждается, что де Монфор придает этому хоть какое-то значение?

– Снег принадлежит небу, а не Англии, – заметил Жиббю. – А Педро Арагонский безответно влюблен в парочку женщин и потому путается с разными шлюхами.

– Все верно, – согласился Железноликий. – Мужчина, который кувыркается в постели с женщиной, не станет пересчитывать, сколько у него акров земли.

– Особенно если эта женщина