Разорение Лангедока - Майкл Болдуин

Тут проснулась ля Мамлон и, как всегда, немедленно же заявила о себе.

– Сеньор Раймон-Роже мертв, – завыла она. – Моего любовника больше нет!

– Лгунья, – прошипела я громче, чем лебедь. – Он твой господин – бесспорно. Но твой любовник…

– И отец моего будущего ребенка, – выпалила она с более горделивым видом, чем гусыня.

– Твои беременности наступают так же неожиданно, как и заканчиваются, – заметил Железноликий.

– Но только не в этот раз. – Она пыжилась, раздувая живот, пока он не стал выпирать больше, чем ее необъятная грудь.

– Но женщина вынашивает ребенка девять месяцев, – настаивала я.

– В этих вопросах мать подчиняется своему ребенку, и маленький сеньор появится на белый свет тогда, когда ему заблагорассудится.

– Нам следовало оставить медведям их собственные шкуры и тем самым избежать этой недостойной перепалки, – проворчал Жиббю.

– Без шкур нам не обойтись, – заметил Железноликий. – Я скорее соглашусь лежать в тепле, слыша подобную перебранку, чем околеть от холода в тишине.

Мы разожгли огромный костер, чтобы душе кузена было светлее. А потом, не став разбираться, что же это было, ссора или просто легкая перебранка, я заставила всех пятерых преклонить колени.

Для Железноликого опуститься на колени оказалось делом довольно мудреным, кем бы он ни был: карликом, дьяволом или обезьяной, но в конце концов его полые ноги сложились, и он опустился на эти трубки, словно раненый паук. А я тем временем затянула молитву.

Считая себя в некотором роде женой Раймона-Роже и будущей матерью его ребенка, ля Мамлон обставила поминальную церемонию с необычайной пышностью. Заламывая руки, она простирала их к Господу, невероятно комичная в своей самозабвенности – казалось, предплечья ее связаны из шерсти. Если, ублажая мужчин, Мамли выгибала свои конечности хотя бы вполовину так же искуссно, как делала это для Господа, то немудрено, что она пользовалась таким огромным спросом.

Поскольку из нас лишь Бог ведал, какой сегодня день недели, я не знала, молится ли Мамли по-христиански или в соответствии с таинственным ритуалом, принятым у катаров. Губки ее надулись так, словно она лобызала задницу Раймона Собачьей Шкуры. В завораживающем мерцании костра на фоне по-прежнему темного неба она, похоже, сама уверовала в свою самозабвенную преданность.

Жиббю и Немому стояние на коленях удалось лучше, чем ей, потому что они делали это незаметно для окружающих. Девушка-Рыба на сей раз осталась недвижима.

Я отвела взгляд от горба Жиббю и, посмотрев на огонь, заметила очертания седьмой фигуры, присевшей на корточки у костра. Это был мой Фантом во плоти, румяный и цветущий, хотя и завернутый в траурный плащ с капюшоном. Завидев его, я прервала свои стенания и стала молить Господа о сражении. Пока я молилась, он исчез.

Это было скверное моление. Мы стояли на коленях возле скелета последнего из убитых нами медведей, и вполне возможно, что косолапый принес нам неудачу, став причиной нашего разлада. Он валялся на земле, словно мертвый рыцарь, с которого сняли доспехи, но забыли похоронить. Нечто подобное мне случалось видеть на картах, спрятанных у Мамли между ног.

Волк появился с другой стороны костра, понюхал пасть косолапого и принялся за еду. Тем самым он привлек еще с дюжину своих собратьев, которые какое-то время настороженно поглядывали на нас, а потом присоединились к пиршеству.

Волки плохи в большинстве случаев, но не во всех. Я слышала о пастухах, которые могли танцевать с волком, и оба при этом оставались невредимы, так же как и овцы. Но эти волки лакомились нашим медведем, и наглость их становилась опасной. Железноликий хоть и был недосягаем для волков, но пробормотал себе под нос, что они напоминают ему Ложь, вкушающую Раздор.

Батюшка говорил, что если позволить волку стащить твой ужин, то на завтрак он съест тебя самого. Берусь утверждать, что Жиббю всегда подозревал о существовании этого мудрого изречения, потому что он натянул тетиву на лук и заправил стрелу.

Тот волк, что пришел первым, зарычал на него, отгороженный огнем, и на зубах его заиграли отблески пламени. Жиббю выстрелил зверю в открытый рот, пригвоздив язык к пасти и вбив ложь обратно в его мозги. На следующую стрелу он наколол двух волков сразу, заставив их плясать бок о бок.

Итак, молитва за упокой души моего кузена продолжалась до тех пор, пока сам Господь не положил ей конец. Жиббю вставил третью стрелу, и мы поднялись на ноги в тот самый момент, когда волки бросились на нас всей стаей.

Я думала, что смертоносные стрелы Жиббю припугнут хищников. Три из них были сражены и не подавали никаких признаков жизни. Но волки живут стаей, а стаю запугать невозможно, – опять я цитирую батюшку, – потому что она лишена коллективного мозга.

Волки подобны крестоносцам де Монфора: если кому-то одному из них придет в голову сражаться, то единственный выход – перебить их всех до единого. Даже отступая, волк показывает тебе свою злобно ощерившуюся пасть.

Действуя, как и подобает стае, серые разбойники выбрали одного из нас. Намеченной жертвой стала ля Мамлон, но, должна заметить, для вдовы она достаточно быстро взяла себя в руки и успела отпрянуть в сторону, даже не расцепляя рук. Тогда волки не раздумывая бросились на Девушку-Рыбу, которая, танцуя, зависла в воздухе и оставалась там, пока Жиббю не подстрелил еще двух, а Железноликий не рассек морду третьего своим мечом. Немой еще раз отпустил тетиву и промахнулся. Когда чудовище грызет твои пальцы, нет времени перезаряжать арбалет, а потому Безгласый начал отбиваться, как и все остальные.

Когда вы бьетесь с волком, то стараетесь прижать подбородок к груди, чтобы защитить адамово яблоко, и втягиваете живот, опасаясь за кишки. Очень скоро вы теряете и то, и другое.

Дудочка заиграла громко и пискляво. Представьте себе свист, которым хозяин подзывает к себе собаку, потом переместитесь выше на несколько октав, и вы получите тот самый звук, который спас мне жизнь.

Вначале я подумала, что это смерть коснулась меня своим дыханием, потому что одежда моя на плече была разодрана и кожа под ней тоже. Ладони истекали кровью, снова открылась рана, полученная два дня назад. Я была уверена, что все мои друзья уже мертвы, за исключением разве что Ферблана, слишком близко подступившего к порогу, за которым наступает бессмертие, да к тому же облаченного в свои жестянки.

Волки не умеют считать. Да и мы тоже ошиблись в подсчетах. Та стая, что напала на нас, была лишь частью более крупной стаи. Вой, издаваемый нападавшими на нас волками, привлек сюда остальных, и в результате нам пришлось отбиваться уже от