Разорение Лангедока - Майкл Болдуин

Я содрогнулась от воспоминаний, неведомо как сохранившихся в моей памяти: лебеди на мельнице – наша белая Королева Бланш и Фределон, ее супруг.

Черный самец появился прошлым летом и стал набиваться в ухажеры полоумной Королевы Бланш. Лебедка еще меньше подходила своему любовнику для подобных утех, чем матушка – моему батюшке, и обращалась с ним так же, как привыкла обращаться с Фределоном, к которому проявляла благорасположение лишь в периоды гнездования. Потом Фределон прогнал соперника, и тот больше не появлялся на нашей реке. Тот лебедь, обладающий гортанным голосом, и в самом деле был черным, как уголь, как обуглившийся ясень. Да, если Раймон де Брусе и был когда-то лебедем, то наверняка именно таким же черным и с таким же злобным голосом.

Поведя плечами, я высвободилась из рук Собачьей Шкуры, но воспоминания остались при мне. Конечно, я ничего не сказала про детские имена, которые мы давали птицам.

– Как жаль, что ты не увидишь больше Сен-Тибери, госпожа моя. Отправившись туда в своих мечтах, ты обнаружила бы, что Фределон убит, а выжившая из ума несчастная Бланш превратилась в овдовевшую королеву, которая ждет только меня.

Как уже было упомянуто, я ни словом не обмолвилась об именах птиц, живущих возле мельницы, и потому меня напугала его способность читать в моей памяти.

Он снова попытался прижать меня к себе.

– А между тем у меня между ног есть величественный лебедь, который изнывает от желания излить тебе свою душу. Чувствуя твое присутствие, он уже вскинул клюв, белый клюв, которым ему так хочется кивнуть тебе, Перроннель.

Все мужчины имеют такую птицу под своими одеждами, хотя большинство из них удовлетворяются более скромными прозвищами, вроде «моего петушка» или «пташки». Даже крестоносцы с Севера по большей части говорят не о Голубе Мира, а о некой безымянной птахе, имея в виду своих птиц. Несколько недель тому назад, во время резни на мельнице, я достаточно повидала этих штук всевозможных форм и размеров, и среди них не было ни одной белого цвета. Справедливости ради следует заметить, что люди Мердена не хвастали этими частями тела, предоставляя им возможность самим говорить за себя.

В данном же случае, заглянув Собачьей Шкуре в глаза, я постаралась держаться подальше от напыщенной водоплавающей птицы, проявляющей ко мне такой интерес. Я держалась по отношению к нему так же твердо, как вела бы себя на моем месте мама.

– Слова твои недостойны описания, которое ты сам себе дал, – сказала я. И до сих пор полагаю, что даже Мелизанда Транкавель не смогла бы изложить суть дела лучше меня.

От моего замечания он отпрянул назад, а потом пристально, с изумлением посмотрел на меня, так скоро раскусившую его тщеславную натуру.

– Перроннель, – прошипел он, действительно напоминая в этот момент лебедя. – И все-таки почему тебя прозвали Перроннель?

Я не стала утруждать себя рассказом о том, о чем он и так наверняка знал. Ведь всем известно, что это имя Транкавелей. Я наблюдала за тем, как разыгравшееся тщеславие лишило его покоя, побуждая овладеть мной, именно тщеславие, потому что как бы ты ни был могуществен, называть себя магом и претендовать на то, будто ты черпаешь мудрость из звездного света и молчания камней, значит ставить себя выше живого Христа, и женщины, которая вынашивала его, и ангела, который доставал его из чресел Господних.

– А почему тебя называют Собачья Шкура? – спросила я в свою очередь.

Лицо его потемнело.

– Ни один человек не называет меня так.

– Как же – Раймон Собачья Шкура. Все люди знают тебя под этим именем.

Ярость его вполне способна была породить гром, но он сумел совладать со своими чувствами, дабы не растрачивать мощь впустую, и впал в мрачное расположение духа, хотя в глазах его, не отражавших прежде ровным счетом ничего, подобно глазам змеи или козла, теперь бушевало пламя, более яркое, чем то, в котором горела Мамли.

– Я не Собачья Шкура. – сказал он, и голос его прозвучал как собственное мрачное эхо. – Я титулован как Цербер. Сиятельнейшие Небес и Огненные из Преисподней знают меня как барона Цербера, когда я устраиваю празднество моего Малого Ритуала. – Говорил он едва уловимым шепотом, но слова его разносились по всей горе. – Когда же я превращаюсь в мага, когда надеваю мой ipsissimus… – Он содрогнулся, удивляясь самому себе. – Ты увидишь меня, когда я буду в силе, и примешь участие в Ритуале. Ты станешь моим пиршеством, вся, до малейшей частицы. – Он отошел чуть в сторону, видимо, ему требовалось время поразмыслить относительно меня, а затем продолжил: – Я обещал это, когда встретился с тобой в Безье, сожженном мною ради тебя, обещал в горах, явившись тебе во сне, и обещаю сейчас: я вместе с теми, кто разделит со мной это пиршество, сожрем тебя всю. – От его жуткого шепота гудело в голове. – Да-да, всю, оставив лишь твой хребет, который затем будет спариваться вот с этой змеей. – Он взял в руки маленькую зеленую гадюку, ползущую к нему по камню. Гадюка пребывала в неподвижности, пока он целовал ее, выцеживая отраву из зуба.

Я вздрогнула – мне вдруг показалось, будто он прикоснулся пальцами к моему хребту, хотя на самом деле руки его находились достаточно далеко от меня.

Потом он наложил на меня заклятия на языке, которого я прежде никогда не слышала, непонятном даже Железноликому. Но волки понимали значение этих слов. Так же, как и люди-волки, так же, как ведьмы с колдунами и прочая нечисть, толпящаяся вокруг него, – все эти существа с совиными глазами, абсолютно голые, размалеванные, принадлежащие к одному из полов, бесполые или являвшие собой самых гнуснейших извращенцев, которых только можно себе представить. Было среди них также множество гермафродитов, этих маленьких чудовищ, способных при желании оплодотворять самих себя, существ, у которых мужской орган находится снизу, а женский – сверху, между хвостом и пупком, и с сосков, постоянно готовых к родам, капает молоко. Тела их то и дело играли сами с собой, а затем части их отскакивали друг от друга, словно разные полюса магнита. Эти существа понимали его, так же как и змейка, которую он все еще держал в руках и целовал, показывая ей мое будущее.

В наших краях существует два основных языка: язык Лангедока, который мы называем «наш», и каталонский. Все пастухи с высокогорных пастбищ разговаривают на каталонском, так же как и их овцы,