Разорение Лангедока - Майкл Болдуин

Мы провели день и ночь в непроходимых дебрях, кишащих медведями, и, убив еще пятерых, освежевали туши, освободив их от проклятий и шкур, которые, натерев солью, затем надели на себя. В небе было видимо-невидимо тревожных предзнаменований, и Раймон Собачья Шкура, колдун из Брусса, поджидал нас совсем близко, на вершине холма Алариха.

Эту ночь я провела со своим Фантомом. Он придавил мне грудь, словно гора.

– Давай, – прошептал он, – давай! – И вдавил мои лопатки в землю.

Проснулась я на рассвете от звона металла. Над нами нависли свинцовые облака. Трава покрылась инеем, рытвины затянуло льдом. От осторожной поступи оленя поверхность земли вздрагивала, и спросонок показалось, что это топоры стучат о латы.

Жиббю был уже на ногах и успел зарядить лук. Не то мое сновидение разбудило его, не то мой страх.

Глаза наши пытались что-то отыскать в тумане, но там не было ровным счетом ничего.

Я прилегла на его плащ, чтобы согреться.

Ля Мамлон, Немой и Девушка-Рыба спали беспробудным сном среди груды отрезанных медвежьих конечностей и шкур, положив головы друг на друга.

Чуть поодаль расположился Железноликий. Или его доспехи. Я никогда не могла с уверенностью сказать, ложится он внутри доспехов или снаружи, так же как не знала, сотканы ли мои сны из тумана или это Железноликий морочит мне голову, являясь в образе Фантома.

Жиббю снова завалился спать, и я прикорнула на его горбу.

Услышав крик, доносившийся откуда-то издали, я проснулась, стараясь понять, сон это или явь. Звук этот напоминал зов, которым пастухи скликают своих собак или скот, а также отпугивают волков, но в нем не было слышно трелей. Готова поклясться, что это был крик человека, а не духа, и он заключал в себе какие-то слова. Но к тому моменту, когда я окончательно проснулась, слова эти уже растаяли у меня в памяти.

Звук, раздавшийся вслед за первым, уже, несомненно, не пригрезился мне. Несколько голосов слились в бессловесном вое, жутковатом и непонятном, но звучащем наяву. Этот вой был словно ответом на первый звук. Прокатившись над холмами, он все нарастал, хотя исходил из Каркассона, из замкнутого каменного пространства. То были скорбные стенания, издаваемые женщинами.

– Умерла какая-то важная персона, – заметил Жиббю.

Голоса зависли в тумане, словно зола, поднявшаяся вместе с дымом.

– Покойного оплакивают так, как он того заслуживает, но люди лишь изображают скорбь.

И тут подали голос доспехи Железноликого.

– Я слышал, как кто-то крикнул: «Транкавель!» – сказал он. – Твой кузен мертв, Перроннель. Поверь мне, я слышал, как люди кричали об этом по всей цитадели, и крик их подхватили в Новом Каркассоне.

Мой кузен был единственной значительной персоной в этих краях, и лишь его могли так горячо оплакивать женщины. Все это очень походило на правду, потому что в крестовом походе женщины не участвовали. Однако я не слышала, чтобы кто-то кричал: «Транкавель!» То же самое сказал и Жиббю, когда я спросила его об этом. Сердце у меня защемило от понимания того, что смерть Раймона-Роже вполне вероятна, хотя полной уверенности в этом еще не было. Во всяком случае, я так считала.

Немой проснулся и положил голову на доспехи Железноликого, а потом встал, хныкая и держась за уши.

До него Виолетта лежала так же, прильнув лицом к Железноликому, и ноги ее вздрагивали. Сейчас она кружила в медленном, печальном танце, словно олень, раненный стрелой, который балансирует на грани жизни и смерти, чувствуя, как силы постепенно покидают его.

Рот, запрятанный в доспехах, заговорил, обращаясь ко мне:

– Приложи ухо к моей груди, Дева, если уж ты не хочешь прильнуть губами к моему сердцу. Нет, ляг так же, как лежу я. Я спал в каменных выбоинах и берусь утверждать, что в костях моих отдавалось эхо, отражающееся от горы. Доспехи мои, от шлема до пят, от хохолка до набедренника, звенят как колокол, и это отголоски шума, доносящегося из Каркассона. И вот что я скажу тебе: твой молодой виконт мертв.

Небо надо мною потемнело. Заря стала розовато-лиловой – такой цвет можно увидеть в горах во время грозы.

Сквозь этот сумеречный свет я увидела невиданное существо крупнее самой большой птицы, пролетающее над нами, волоча за собой тень, точно оно вцепилось когтями в свою собственную смерть, а душу оставило в неприступном гнезде.

Я слышала шорох его крыльев и стоны моего кузена. И разглядела наконец, что за ноша была у него в когтях – увешанная железом груда мяса, напоминающая тела поверженных рыцарей, которыми мои мародерки обстреливали цитадель.

Призрачное видение, издав скрежещущий звук, скрылось из глаз.

– Дьявол! – произнесла я, опускаясь на колени подле Железноликого – или его доспехов – и прижимаясь ухом к его груди, как он просил меня сделать.

Я испытала блаженство, соприкоснувшись с исходящей от него силой. Очевидно, это были бродящие в земле колдовские чары, оставленные еще древними магами. В его доспехах я слышала отзвуки событий, происходящих в Каркассоне. Стук шагов на мощеных улицах, раздававшийся в полумиле отсюда. Лязг железа. Деревянные башмаки. Домашние тапочки. Я слушала так же, как до меня это делали Немой и Девушка-Рыба. Прислушивалась к крикам, негромким смешкам и оживленному шепоту.

Какой-то человек торжествующим криком оповещал жителей поселения о смерти моего кузена. И говорил, что, поскольку еретик мертв, за ересь теперь оплачено сполна.

– Дурак, – пробурчал Железноликий. – Дурак, который отламывал от своего королевства один золотой кусочек за другим и складывал в подол де Монфору. И где только была его голова. Похоже, он больше прислушивался к голосам, звучащим у него в утробе.

И снова раздался голос глашатая. Я не слышала, чтобы кто-то ответил на его слова.

Поселение находилось за рекой. Наша волшебная вена была перерезана.

– Дьявол, – заплакала я. – Ты – коварный дьявол, Ферблан. Сколько же горя ты мне принес!

Я все еще прижимала ухо к доспехам Железноликого, но он заглушил звуки, доносящиеся из Каркассона, рокотом собственных кишок. Потом рывком отстранил меня и резко поднялся, звеня латами.

– Теперь с эхом покончено, – сказал он. – Довольно, а то я уже начинаю глохнуть.

– Дьявол, дьявол! – твердила я срывающимся от рыданий голосом, оплакивая своего кузена.

– В «Откровениях Иоанна Златоуста» записано, – сказал Железноликий, – что дьявол способен делать все, кроме двух вещей: по-настоящему любить женщину и пускать ветры. – Он хихикнул. – Так вот, я клянусь, что люблю тебя, Перроннель, а еще клянусь, что только сейчас пустил ветры.

– А я клянусь, что помню его «Откровения» слово в слово. А еще клянусь, что ничего подобного там не