Разорение Лангедока - Майкл Болдуин

В этот раз он предпочел не показывать нам своей наготы и не стал прикрываться личиной волка, творя свои бесчинства. На нем была его старая алого цвета мантия, пылающая ярче, чем пламя только что зажженного факела.

– Семерка Смерти, – промурлыкал он, будто обращаясь к самому себе. – Здесь Небеса сжимаются до предела, и каждую ночь все великие злодеи почивают в одной замочной скважине. Сатурн, Педро, Марс удалены друг от друга лишь на большой палец руки и находятся так близко, что, когда глаза у мага устают, ему кажется, что они носят одинаковые бакенбарды. Что бы это могло означать, если в такой день, как сегодня, я переверну Семерку Смерти в Великой Тайне, но переверну ее вверх ногами?

Рука его теперь покоилась не на карте или камне, а на левой груди Мамли, он теребил пальцами сосок, словно перед ним было блюдечко, намертво приставшее к камню.

– Перевернута ли эта Смерть? Несет ли она Двойную Смерть в двойном жертвоприношении? Помните, бесстыжие блудливые ослы, в храме моем стоит два алтаря. Я поклоняюсь и земле и экскрементам в сефироте Малькута, скрижаль которого сложена из двух симметричных кубов. – Пальцы его продолжали мять сосок Мамли, словно хотели отворить ее сердце.

Мамли не отстранялась. Вместо этого наша маленькая лгунья улыбнулась ему и сказала:

– Я преподнесу тебе в дар не только себя. Я рожу для тебя ребенка, господин мой. Я преподнесу тебе такого младенца, о котором ты даже не мечтал, конечно, если не прознал о нем, глядя на воды, или не прочитал на своих камнях.

– Я уже чувствую этого ребенка, крошка. Я чувствую его, потому что узнал о его существовании, глядя на звезды. Мы живем под небом, сотворенным из сажи, потому так темен этот крестовый поход. Но свет небесный уже открывается моему взору.

Наконец ее сосок выскользнул из его пальцев. Мамлон застонала в экстазе и упала у его ног, лишившись чувств.

Он перевел взгляд на меня.

– Я заберу у нее ребенка, моя маленькая ведьма из Сен-Тибери.

– Я не маленькая и не ведьма.

– Я достану его ножом и сделаю все так, как велят мои планеты.

– Если действительно обнаружишь во чреве у нее ребенка, в чем я очень сомневаюсь.

Мамли лежала на боку. Маг, уперевшись в нее ногой, перевернул ее на спину. А потом стал ощупывать ее тело кончиком ступни, словно лесной житель, выбирающий бревно для костра.

– Мне было бы очень неприятно, если бы ты потратил время на ненужное разрезание, – заметила я.

– Итак, ты молишь за нее. Тогда давай-ка я расскажу тебе о том, что узнал при помощи ступни. Подтвердилось то, о чем поведала кора рябины. Она действительно носит во чреве ребенка, и ребенок этот – мальчик, судя по ягодам на сике.

– Я не вижу ни дерева, ни коры, ни сика, ни…

– Не видишь ягод? Это все потому, что ты женщина. Женщины вообще мало что видят, а понимают и того меньше. Тебе нужно многому научиться, моя леди Перроннель. Я продержу тебя здесь достаточно долго, чтобы научить всему необходимому, сколько бы лун это ни заняло. – Он оставил меня в покое, снова пихнул Мамли и оценивающе поставил на нее ступню. – Не важно, потребуется ли тебе на это одна луна или только восемь девятых.

Он подал не понятный мне знак, и одно из окружавших его существ плеснуло на ля Мамлон воды, смыв лепестки и мох, которыми она облепила свое тело.

– Этой шлюхе не нужно ничего, кроме собственной кожи, – сказал он. – Такая нагота должна сиять.

Но тело ля Мамлон не сияло. Оно пылало огнем. А она все не просыпалась.

Алый Раймон де Брусе возликовал, увидев, что проделка его удалась, но для подобного существа вода не обладает достаточными магическими свойствами. Он снова подал какой-то знак, и лужа, в которой лежала Мамли, замерзла и тут же полыхнула огнем, а тело ее затвердело, скованное льдом, в самой гуще этого пламени. Плоть ее между тем даже не опалилась, хотя жар от нее исходил такой, что я невольно отпрянула. Мамли не переставала дышать, теперь она втягивала воздух глубже, словно испытывая наслаждение, лежа на жертвенном костре.

– Итак, Перроннель, ты теперь знаешь достаточно, чтобы не бояться за свою подругу, но еще не уверена, что огонь не причинит вреда тебе самой. Так давай же, погрей косточки в этом горниле, а то подморозило.

Я застыла в нерешительности, а вокруг меня плавно опускались снежные хлопья, подвластные его прихоти, снежные хлопья, падающие с черного неба, под которое он нас поместил. Я называю снежными хлопьями эти замерзшие частицы, хотя на самом деле это могло быть цветение будущей весны или перья могучей птицы – настолько велика оказалась сила его внушения. А возможно, ничего этого не было вовсе, ничего, кроме мыслей, бродящих в его сознании, причудливых фантазий, которые он вытряхивал из головы. Фантазии эти плыли над землей, с шипением сгорая в пламени, оседая на капюшоне и горбе Жиббю, покрывая тонкой коркой доспехи Ферблана, до тех пор, пока тот не оказался закованным в лед.

Пальцы моих рук и ступни, обутые в деревянные башмаки, онемели.

И снова он жестом предложил мне ступить в огонь. А я вновь отказалась, отчасти потому, что мне недоставало храбрости, отчасти из-за того, что понимала: попасть под влияние такого существа, как он, значит подвергнуть свою душу великой опасности.

– Ты все еще девственница, Перроннель?

Я предпочла не отвечать.

– Летом, когда я наблюдал за тобой из потока, льющегося на мельницу, ты еще была девой. Так скажи мне, кто ты сейчас?

– Я такая же, как прежде, и у тебя нет способа узнать, что именно это означает.

– У меня есть три способа узнать это, как и о любой другой женщине. Я могу посмотреть, потрогать и могу попробовать тебя в своей постели.

– Если ты затащишь меня в постель, то обещаю, что ты там же и умрешь.

Он посмотрел на меня пронзительно, но теперь уже в его взгляде угадывалось желание иного рода.

– Я хочу попробовать и испытать тебя, Перроннель, как в то лето. У лебедя когда-то была дева, Перроннель. Лебедь был Богом, а девушка – идиоткой вроде тебя и такой же, как ты, прекрасной. – Он снова ухватил меня, но на сей раз за плечи, а не за горло. – Я был тем Богом. Я был тем лебедем. Вспомни меня в