Разорение Лангедока - Майкл Болдуин

но помимо них на этом языке говорит еще немало людей, особенно женщин. Множество всевозможных болтунов ходит по нашим дорогам, и если девчонка усядется на обочине, расставив ноги, она вскоре отлично усвоит каталонский. Произношение в этом языке довольно несложное.

Кроме того, у нас существует еще язык ведьм, хотя я лишь сейчас услышала эту пугающую какофонию: немного похоже на лисицу, немного на осла и совсем чуточку на мою тетку Алазаис, когда она воет на новую луну. С таким же успехом эти заунывные звуки можно принять за древнееврейский, за язык древнеримских чародеев или за лексикон шепота, хранящегося в свитке внутри яйца дьявола.

– Ты права, моя леди Перроннель, – сказал мне маг Раймон, уже не на языке ведьм, снова напугав меня легкостью, с которой проник в мои мысли. – Когда лебедь овладел женщиной, она дала миру три яйца. Но в монастырских библиотеках монахи встречают упоминание только о двух из них. – Тело его то удалялось от меня, то подплывало снова. – Так как же я могу говорить из свитка, заключенного в третьем яйце? – Снова его лицо оказалось передо мной. – Это знание принадлежит мне по священному праву. Как я уже сказал, я был тем Богом и тем лебедем. Я хранил часть того, что произвела на свет та женщина, так же, как я буду хранить ребенка этой шлюхи. – Мамли, кстати, по-прежнему лежала обнаженная внутри пламени, не причинявшего ей никакого вреда. – Так же, как я буду хранить части твоего тела. – Голос его оглушал меня, словно комар, жужжащий в ухе.

Погружаясь в транс, я чувствовала, как колени мои тают, а глаза вытекают из головы, словно роса, струящаяся по холодному камню, но, убедив себя, что в ногах моих еще осталась сила, а по лицу всего лишь бегут слезы, я восстановила в голове некоторый порядок.

Он снова жестом предложил мне войти в пламя и лечь возле Мамли.

– Нет, – сказала я, – эта славная дурочка верит в тебя, но я никогда не склонюсь перед алтарем твоего тщеславия.

Тут гора взвыла, обращаясь ко мне, потому что у горы есть рты, так же как и у неба. Потом вой горы подхватили зловещие твари, облепившие ее. Твари эти набросились на меня, стараясь сорвать мою одежду клыками и когтистыми лапами.

Я поняла – уловка с пламенем была придумана единственно для того, чтобы заставить меня обнажить тело. Ступи я в огонь, тленные вещи сгорели бы в мгновение ока, плоть же моя и волосы были бы защищены дьявольским запретом. Но поскольку я не желала сделать этого, демоны вцепились в мою одежду и подняли своим дыханием ураганный ветер, словно старались сдуть ее с меня.

Жиббю бросился между нами и стал угрожающе подпрыгивать на месте. Младшие демоны отпрянули, напуганные горбом, который приплясывал вполне самостоятельно, словно Жиббю носил за плечами собственную смерть и никак не мог достигнуть с ней согласия. Пока он пугал демонов этим танцем, обнаженная Девушка-Рыба выскочила из его плаща и тоже пустилась в пляс с обычными своими дикими завываниями, словно спина его решила показать себя во всей красе, со всеми шишками и мозолями.

Даже теперь, когда Виолетта ля Вьерж не сжимала коленями шею Жиббю, холмик его продолжал двигаться сам по себе. Горб – это адский нарост, непредсказуемый, как вулкан, который продолжает жить, даже когда его владелец лежит в могиле.

Платье, что было на мне, выдержало натиск демонов. Несомненно, Собачья Шкура мог сорвать с меня покровы, прибегнув к колдовству. Но без черной магии сделать это было невозможно. Конечно, одежда сама по себе не вечна, но платье, вышедшее из-под иглы Констанс де Кулобр, вполне может считаться таковым.

Один только Собачья Шкура осмелился приблизиться к Горбуну. Он не отпрянул назад, когда Жиббю натянул тетиву на лук. В этом не было нужды, потому что у Жиббю не осталось стрел. Правда, эта уловка все-таки заставила мага на миг замешкаться и потрогать живот, словно удостовериваясь, что неуязвимый щит его на месте.

Единственное, что Жиббю мог сделать, так это оттянуть тетиву на целый ярд. Выставив впереди себя ясеневый лук, он навел его точно по середине головы Собачьей Шкуры.

– Даже имея стрелу, ты не смог бы пронзить меня, – сказал маг, – какой бы у нее ни был наконечник – железный или кремниевый.

– С таким луком – нет, конечно, – согласился Жиббю. – Даже если бы я натянул тетиву на радуге, появившейся в грозовом небе. – Слова Горбуна поколебали уверенность Собачьей Шкуры и пробудили у меня, причем уже не в первый раз, интерес к нему. – Лук мой сделан из ясеня и несет в себе волшебную силу этого дерева, хотя и немалую, но слишком чистую для такого существа, как ты. Когда я убью тебя, де Брусе…

– Ты убьешь лишь мою плоть.

– Я признаю это. Однако когда луна достаточно созреет, чтобы я мог пронзить плоть, подобную твоей, я вернусь сюда с тисовым луком, вырезанным из сердцевины столетнего дерева в тот момент, когда живительные соки покидают его, но ягоды на нем еще сохранились.

Жиббю по-прежнему натягивал тетиву. Раймон благоговейно взирал на пустой лук, как будто хотел рассчитать продолжительность произносимого Горбуном заклинания по расстоянию между выдвинутым вперед пальцем и кулаком.

– А что касается стрелы, то я убью тебя…

Маг Собачья Шкура содрогнулся. Он почувствовал, как смерть зреет у него под кожей, подобно прыщику.

– Ни один мастер, делающий луки, не способен изготовить такое оружие, чтобы справиться со мной, – сказал он. – И солдат с кривой спиной вроде тебя мне не страшен.

– Я сам себе мастер. Бог обучил меня этому ремеслу. Так что держись, де Брусе. Когда-нибудь он пришлет меня снова, и тогда мой омеловый наконечник на прочном древке отыщет путь к твоему сердцу и к твоей ладони, которой ты схватишься за рану.

– Ни один человек не способен убить меня.

– Я сделаю это, я хочу это сделать! Собачья Шкура уже мертв. Остается барон Цербер. – Жиббю наконец опустил свой лук и перешел на шепот: – Который отправится в подземное царство, откуда он и пришел. Древко останется тем же, а вот наконечник… да, хитрый наконечник я смастерю для этого. Спроси у своего барона Цербера, что он почувствует, когда я накормлю его через пупок желчным камнем колдуна…

Лицо Раймона потемнело, и пламя, в котором лежала Мамли, погасло. Поднявшись, она направилась ко мне неверными шагами, совершенно голая и съежившаяся от холода, и спряталась у меня под плащом.

Оба мужчины не обратили на нее ни малейшего внимания.

– Спроси, когда он поведет