Разорение Лангедока - Майкл Болдуин

В этот момент я была совершенно голой и, наверное, являла собой комичное зрелище. Так же как и пол. Поднявшаяся часть его, полностью одетая, стояла на ногах не очень твердо и вскоре устало опустилась, уже сильно напоминая мне ля Мамлон. Вторая половина пола, та, которая вскрикивала, была так же, как я, обнажена, и теперь в ней явственно узнавалась Девушка-Рыба. Она храпела и подергивалась всем телом. Она стрекотала и взвизгивала. Подобных звуков я не способна издавать, даже когда бодрствую.

На Собачью Шкуру же моя нагота произвела настолько сильное впечатление, что тело его в серединной части претерпело определенные магические превращения. Я говорю магические лишь потому, что в данном случае они происходили у мага, хотя вообще-то подобные явления могут случиться у каждого мужчины. Просто поразительно, что у той части человечества, которая низко склоняет голову в случае позора и которая так благочестива в своих молитвах, может вдруг образоваться внушительное вздутие на бедрах, выглядевшее не менее надменно, чем папа Иннокентий, взошедший на кафедру. Когда женщина осознает, что она способна вызывать такой потрясающий эффект, просто сбросив с себя одежды, у нее наверняка возникает сильное искушение повторить этот трюк. Но только не с Раймоном Собачьей Шкурой.

Вот уж чего я сейчас никак не испытывала, так это гордости за мою несомненную власть над ним. Скорее я была близка к обмороку, потому что уже слабо представляла, что со мной происходит. Мое нагое тело превратилось в туманный, все время ускользающий от глаз образ. Тело мое ниже шеи безвольно повисло, словно одежда на крючке, забытая мною и доступная для каждого, кто пожелает набросить ее на себя.

Я упала на пол, который перестал повизгивать и разговаривать. Видимо, для меня освобождали место. Едва коснувшись пола, я задремала, сквозь сон чувствуя, как руки Раймона ощупывают все мое тело, к счастью, не прикасаясь к шее.

Как это часто случалось во сне, мой Фантом заговорил со мною. Мне было очень приятно слышать его, а вдобавок я чувствовала, что, следуя его советам, смогу защитить себя.

– Если ты позволишь этому дьяволу прикоснуться к себе…

– Я ничего не могу с собой поделать, – простонала я, сходя с ума от желания, возбужденная присутствием Собачьей Шкуры и любовным зельем.

– Если он ляжет с тобой в постель, я никогда больше к тебе не явлюсь.

– Но я лежу не в постели, – жалобно сказала я.

– Нет, ты лежишь на мне. Это единственное положение тела, при котором мужчина может считать себя счастливым, – подала голос ля Мамлон.

Я очнулась, проспав всего лишь секунду, однако в достаточной степени пришла в чувство, чтобы понять: домогавшийся меня насильник сумел укротить свою похоть. Теперь он стоял у двери, дрожа всем телом, и в облике его больше не было ничего, наводящего на мысль о папе.

– Клянусь великим Сатаной, о моя леди Перроннель, клянусь самим рогатым богом, – твердил он, словно впав в экстаз, – у тебя есть защитник. Клянусь, я узнал Астерона из Двадцать Третьего Ранга, но это на так уж и важно. Кто бы он ни был, дело принимает другой оборот. Почему же ты скрыла, что проводишь каждую ночь с Огненным?

– Это тебя не касается, – отрезала я.

– Если хочешь знать, все мы разговариваем в своих снах, – жалобно простонала ля Мамлон и снова превратилась в пол.

– Какой Ритуал я выдумаю для тебя, Дева, теперь, зная, что ты невеста Сияющего! Какое соитие мы совершим! Мы вырвем с корнем целые леса. Мы обрушим башни. Мы вспугнем всех оленей. Ты будешь моей царицей Савской, а я твоим Соломоном.

– Я не подойду на эту роль из-за цвета кожи, – запротестовала я.

– Если только не отмоется, – согласилась со мной ля Мамлон.

Моя милая потаскушка была абсолютно права. После того как сгорели Безье, Ле-Бур и Ле-Кастелляр, кожа моя была сплошь покрыта сажей. Даже при отсутствии одежды я была голой не больше чем ведьма, облепленная мхом и перьями.

Тем временем снова потянуло чем-то горелым. То ли крестоносцы в цитадели уничтожали всякую память о моем кузене, то ли решили поступить надлежащим образом и вываривали его кости. А может быть, де Монфор поджег еще один город, желая погреться у огня. Что бы там ни было, дым наполнил лачугу, которую прежде обволакивало облако. А потом принесло и сажу.

В саже я почувствовала себе уютней, чем в облаке. В голове у меня шумело от заклинаний и любовного зелья. И поскольку я лежала на полу, мне оставалось лишь одно – уснуть.

Песнь десятая

В которой Дева долгое время томится в неволе и готовится к тому, что ее принесут в жертву

Некоторые говорят, что я спала один день и одну ночь. Некоторые утверждают – что месяц. Некоторые – что год. Правда же в том, что меня заключили в сон, в котором время вообще теряет какое бы то ни было значение. Две шлюхи, во всяком случае их телесные оболочки, были замурованы вместе со мной, конечности их являлись для меня полом, а время от времени и тюрьмой.

Мы больше спали, чем бодрствовали, и я берусь утверждать, что нас посещали схожие сновидения, – настолько далеко простиралась Божья милость и настолько крепким было зелье Собачьей Шкуры.

Ля Мамлон почти все время проводила во сне. Во время нашего завтрака она пила предложенный магом мед с какой-то сладострастной жадностью и долго, старательно пережевывала мясо, приправленное всевозможными магическими снадобьями. Оказавшись внутри лачуги, она поглощала каждый предложенный ей напиток, даже не переставая храпеть, и по крошке слизывала сон с кончиков пальцев мага.

Виолетта ля Вьерж выглядела не столько спящей, сколько мертвой. Ни еда, ни месячные не нарушали ее сна. Она вела совершенно обособленное существование, словно летучая мышь в зимнюю пору.

И удивляться этому не приходилось. Ведь она оставалась шлюхой: танцующей, вскрикивающей, а в черные дни даже жалобно попискивающей. Заточить ее в полом камне было так же жестоко, как круглый год держать птичку в завешенной материей клетке. Она просто засыхала, как цветок, заложенный между бумаг.

Ля Мамлон же раздобрела до весьма внушительных размеров. Да и немудрено: она набивала свою утробу всем, чем только потчевал нас Раймон, будь то полевка, горный кабан или жирное мясо лисицы. Его травы тоже были подобраны так, что располагали к тучности. Женщины составляли его мир, и потому любил он женщин объемистых, чтобы было где развернуться.

Готы оставили нам совсем немного пространства, и вскоре его без остатка заполнила собою ля Мамлон. Она сама как