Разорение Лангедока - Майкл Болдуин

сожгу вас дотла. – Остановившись совсем близко от меня, он посмотрел мне в глаза: – Я обручу тебя с огнем, моя леди Перроннель. Огонь станет твоим суженым. А что касается твоей девственности…

– Девственности? – переспросила я. Констанс де Кулобр часто наставляла меня, что если, не приведи Господь, мне придется разговаривать с каким-то мужчиной, кроме батюшки, следует или сохранять молчание, или повторять его слова. – Девственности? – вновь повторила я.

Слово это полностью захватило Собачью Шкуру. Он вздрагивал, словно дивился ему снова и снова.

– Летнее солнцестояние уже близится, – сказал он, придя наконец в себя. – Увы, ты не сможешь разделить его со мной, Перроннель из Сен-Тибери. В полночь, накануне солнцестояния, твое скромное участие в пышных торжествах подойдет к концу. – Он вновь обернулся к ля Мамлон, а затем к Виолетте ля Вьерж. – Что же касается этих шлюх, в кампании которых ты отправишься…

– Я не шлюха, – перебила его ля Мамлон. – Но даже если и являюсь таковой, все равно я леди, у которой есть лошадь.

Мой Фантом явился проведать меня, как только ушел Раймон. Он сообщил, что планеты стоят неподвижно, а звезды неустойчивы. Подобные явления, хотя и олицетворяли собой величайшее чудо, не имели сейчас никакого значения, потому что ни один человек не видел этого – настолько густой завесой дыма была окутана земля из-за пожаров.

– Отчасти это проявление Божьего гнева, вызванного зверствами мясников с Севера, – сказал он мне. – А отчасти – следствие раздражения, которое у Христа вызвали катары с их ересями, а по утверждению некоторых, и папа Иннокентий тоже, потому что в то время как жестокости творятся у него перед носом, он не вознес ни единой молитвы, чтобы развеять сажу, застилающую Небеса. И так говорят многие.

– А как считаешь ты сам? – Я разговаривала с моим ангелом довольно дерзко, потому что он загромождал мои сновидения словами, вместо того чтобы дать хорошенько выспаться.

– Предрассудки, – сказал он, забираясь ко мне под плащ. – Предрассудки, слухи и гнусные церковные сплетни. А истина заключена в алхимии и старой метафизике. Давай-ка рассмотрим природу дыма.

Мы рассматривали природу дыма, а тем временем обе шлюхи дремали возле меня, и вечернее небо затягивал густой туман.

– Так вот, почему над нами не рассеивается этот дым, под покровом которого северяне могут вытворять все, что им заблагорассудится? Потому что они сжигали женщин и детей, слишком молодых для Небес. Их яды переполнили Небесную твердь. Что случается, когда священники сжигают ведьму? – Дыхание Фантона под моим плащом становилось все горячее. – Нет ни густого дыма, ни резкого запаха, потому что испарения ее принадлежат бездне, и тут же опускаются в свое естественное обиталище. А попробуй поджечь селение или город – дым будет висеть целый месяц.

Плащ мой к этому времени раскалился добела, хотя так и не загорелся.

– Женщины – существа низшего порядка. Они сделаны из самого низкопробного сплава. Добродетели могут уберечь их от преисподней, но лишь немногие из них попадают на Небо. Сожги их, и дым не будет виться вверх. Вот для чего крестоносцы это делают – чтобы солнце не так сильно жарило им шеи.

В конечностях моих появилось приятное жжение, от одного звука его голоса меня бросало то в жар, то в холод. Я почувствовала, как пламя опаляет мне кожу, а потом все тело покрывается испариной.

Он все продолжал и продолжал говорить, и казалось, сладостный момент этот будет длиться бесконечно.

– Канун летнего солнцестояния не будет для тебя слишком ранним сроком, чтобы убежать с этой горы, – может быть, даже слишком поздним. Этот де Монфор ничем не заявил о себе с тех пор, как маг Собачья Шкура заточил тебя здесь. Единственное, что он сделал за это время, так это окончательно прибрал к рукам Лангедок. – Обнимал он меня довольно крепко, чего никак нельзя было ожидать от ангела. Ангелам больше пристало стоять у изголовья твоей кровати и нашептывать колыбельные, но этот ангел прижался ко мне, и дыхание его было сладким, как лакрица. – Но хотя он и сидит в Лангедоке, делает это без особого удовольствия, как человек, на заднице которого высыпало полным-полно прыщей. – Фантом обнимал меня мягко, но уверенно. – Лангедок тоже усеян прыщами, Перроннель, и де Монфору не терпится их выдавить. – Фантом прижался ко мне еще теснее и сказал таким же ровным голосом: – Он двинул весь свой осадный обоз в сторону Минервы.

– Минерва неприступна, – ахнула я. – Неприступна.

– Таким же неприступным был Церихон. Но у Иисуса Навина была труба. У этого Симона де Монфора она тоже есть, и очень скоро он на ней заиграет. Ты нужна своим людям.

Минерва была богиней. Возможно, Фантом мой тоже был богом или даже самим Господом. Каждый раз, когда солдаты и их женщины спрашивают меня о Боге, я говорю, что это Мировой Дух, пристально следящий за моей жизнью.

Сновидение мое прервали дудка и барабан. Казалось, по холму, сложенному из костей, двигается какая-то придворная процессия. Немного погодя кто-то забарабанил по двери.

Это был Раймон де Брусе в новой красной накидке. Остальные члены процессии ожидали снаружи. Покрытые чешуей, с когтистыми лапами, они напоминали драконов. Некоторые несли с собой флаги, другие – факелы.

Едва взглянув на Мамли и Виолетту, Собачья Шкура тут же позвал своих женщин, чтобы раздеть и вымыть меня. Прежде чем они успели приступить к делу, а я – расцарапать голени нескольким из них, он протянул мне кристалл, наполненный влагой. Жидкости было совсем немного – примерно столько получится, если сложить все слезинки, пролитые молодой вдовой в свою первую одинокую зиму. Всего лишь глоток, но сколько угроз он в себе таил.

Я взяла кристалл из его рук, но пить не стала. Зелье было прозрачным, но запах его не оставлял никаких сомнений.

– Ядовитая цикута, – сказала я. Мари-Биз травила цикутой кошек. – Ты мог с таким же успехом накормить меня бледной поганкой.

– Цикута, – согласился он. – Но разбавленная и разделенная по магической формуле на четыре, потом снова на четыре, и так далее, пока она не пришла в соответствие с вечным квадратом. – В голосе его зазвучали твердые нотки, и у меня сразу появилось желание подчиниться ему. – Она не убьет тебя, а лишь усыпит твои ощущения в настое.

– И я буду киснуть в нем, словно испытывая непроходящий хмель.

– Твое тело онемеет и не почувствует ножа.

– Мое тело предпочитает страдания.

– Ну, тогда пусть оно страдает. – Он выплеснул на пол немного жидкости, затем еще немного. – Вот я увеличил твою боль на четверть, а теперь вполовину. Оставшееся ты должна проглотить. Это настой дикого сельдерея,