Разорение Лангедока - Майкл Болдуин

Немой безмолвствовал, по своему определению, Девушка-Рыба разговаривала на языке, понятном лишь зайцам, а потому мне не осталось ничего иного, как выслушать Железноликого и Жиббю.

– Да, – сказал Горбун. И больше не проронил ни звука.

– Жиббю думает задницей, – съязвил Железноликий. – Вот почему он всегда полон идей.

Итак, я изложила свой план. Жиббю и Немой готовы были помочь мне, Железноликий не собирался препятствовать. И один лишь Бог ведал, как поведут себя ля Мамлон и Девушка-Рыба.

Я представила дело так, будто выдумала план сама. На самом же деле авторство принадлежало Фантому. Каждый вечер он твердил этот план мне на ухо. Было к лучшему, что я провела столько времени голой. Сомневаюсь, что в противном случае он стал бы со мной разговаривать. Как только одежды мои снова оказались на мне, Фантом обосновался в них насовсем, вероятно, чтобы сохранять тепло, однако почти не открывал рта и лишь изредка докучал мне бормотанием, неразборчивым из-за того, что губы его были тесно прижаты к моему телу.

Пока я разыгрывала из себя ведьму-паука и Фантом мог говорить мне прямо в ухо, он внушил мне, что я должна затаиться на какое-то время, что мое заточение у Собачьей Шкуры нужно воспринимать как величайшее благо, как спасение от смерти и бесчестья, которыми мне угрожали и крестоносцы, и простолюдины из Лангедока. Личности, ставшей легендой, считал он, самое благоразумное – подумать о том, как себя уберечь.

Как и положено исповедующему, он несколько принизил мою значимость в собственных глазах, напомнив, что часть подвигов, приписываемых мне, на самом деле совершили Жиббю, Железноликий и Немой, а большинство из них – раздевальщицы трупов и ля Мамлон.

Он без устали доказывал, что нас с ля Мамлон следует рассматривать как одно и то же лицо, просто она пышка, а я худенькая; я моложе нее ровно на полгода, а она старше меня почти на вечность; я слишком прижимиста, а она постоянно открывает свою девственность для других, если не сказать держит ее нараспашку, но при этом, согласно ее утверждениям, остается девственницей, потому что женщина представляет собой то, кем она сама себя считает, а не то, что говорят о ней мужчины, – и это правило распространяется также на шлюх. Она ездила на осле, а я на лошади, но даже правя лошадью, она делает ее похожей на осла. Точнее, делала, пока лошадь не сожрали медведи. Но тем не менее мы одинаковы, и поскольку у нас обеих светлые волосы и она носила мои одежды, я иногда задавалась мыслью: уж не я ли та самая лошадь, на которой она ездит? Особенно часто я стала задумываться об этом в лачуге, когда ребенок Мамли пихал меня своими ножками, чуть ли не отплясывая на мне.

А потом, тоже на правах исповедника, Фантом забирался ко мне под одежду. На этом серьезные разговоры заканчивались, и наступало блаженство. Я бы просто не выжила, заточенная на долгие месяцы в этом улье, не будь его рядом со мной.

Песнь одиннадцатая

В которой шлюха освобождается от колдовских чар, а на Деву налагают заклятие

Лучше пребывать в сохранности, погруженной в уксус, чем гнить в меде. Этот совет дал мне Железноликий, стараясь утешить меня в заточении. Все беда заключалась в том, что я именно гнила в меде. Каждый раз, когда я цедила вино Собачьей Шкуры или выпивала чашу с его водой, конечности мои словно таяли, а в голове начинал носиться рой пчел. Порой, мучаясь от жажды, я невольно стонала, и Жиббю с Немым тут же бросались ко мне на помощь. Хорошо, если им удавалось подоспеть первыми, но зачастую один из медведей или человеко-медведей мага опережал их, и тогда я, измученная, хваталась не за тот кувшин. Они уверяли меня, что вода чистейшая – собранная по капельке роса, но я всегда чувствовала сладковатый привкус. Нечто обволакивающее, колдовское было в ней, что-то заставляющее меня погружаться в сон еще на месяц.

Проносились дни, сменяли друг друга времена года, а конечности мои оставались такими же бесполезными, как прелая солома.

Так прошел год, и вот однажды, в мае, Собачья Шкура явился нас проведать. Он не забывал нас ни на день. И теперь, тщательно осмотрев, пришел в ярость, ибо заглянуть к нам оказалось делом нелегким.

Больше всего хлопот доставила ему Мамли. Он настолько ее раскормил, что бедняжка напоминала огромную бочку. Груди же ее, которые тянули на дополнительные несколько баррелей, обнаруживали некоторое сходство с морскими приливами, свисая всегда в ту сторону, с которой светила луна. Еще за шесть месяцев до описываемого момента она заполнила собой всю хибару, поэтому, устраиваясь спать возле нее, нам приходилось проявлять предельную осторожность. Правда, Собачьей Шкуре нравились пышные женщины, но все же не до такой степени необъятные, чтобы являть собой угрозу для меня и для Виолетты ля Вьерж, поскольку мы тоже были уготованы для плотских утех.

– Ты что натворила? – закричал маг. – Шлюха пузатая! Ты ведь чуть дух из них не выпустила! Посмотри на Девушку-Рыбку – от нее ничего не осталось, одни костлявые ноги да волосы. – Он попробовал протиснуть нос через дверь. – Для моего летнего Ритуала требуется женское тело, таящее в себе загадки, а не худосочное, напоминающее птичье гнездо в камышах. Иначе, когда я наколю ее на свой волшебный меч, это будет все равно что проткнуть просо или выпотрошить папоротник. Я хочу иметь женщину на конце моего…

От всего этого вздора Виолетта беспокойно заметалась. Нос так напугал ее, что вывел из состояния долгой спячки. Из-за этой возни ля Мамлон почувствовала зуд в спине, и от ее почесываний хибара заходила ходуном.

– А что с магическим ребенком? – громогласно спросил Раймон Собачья Шкура. Он протянул руку и ткнул ля Мамлон своим жезлом, от чего она пискнула, словно раздувшийся свиной пузырь. – На сколько саженей вглубь ты его запрятала?

– Эти виконты так похотливы, – парировала она. – Все четверо дворянчиков очень игривы и бойки. Я чувствовала себя так, будто ношу в себе камень, который каждый из малышей катает ножками.

– Замолчи! – Он перевел взгляд на меня. Сколько же злости было в этом взгляде! – Пожалуй, сгодится, если выпрямить ей спину и заставить вытянуть ноги. – Он продолжал меня рассматривать. – Вот только груди слишком худосочные. Каждая должна быть объемистей на четверть кувшина. – Он наскоро перемолвился с одной из своих женщин-волков или женщин, стоящих за дверью, приказав