Разорение Лангедока - Майкл Болдуин

– Ты не можешь рассмотреть меня как следует! – заявила я.

И действительно, он не мог этого сделать. У меня вызывало чувство протеста, что к телу моему относились столь пренебрежительно лишь потому, что оно терялось в тени, отбрасываемой ля Мамлон.

– Нахалка! Я подрежу вам язычок, мадемуазель!

Никто не смеет говорить со мной так, но я не стала вступать в перепалку, потому что думала о своем плане.

Гнев Собачьей Шкуры вспыхнул с новой силой. Этот математически обоснованный гнев возник из давно зреющего раздражения, наподобие того, как мягкий весенний ветерок, окрепнув, превращается в бурю. А произошло все потому, что маг достаточно протиснулся внутрь, чтобы постичь всю сложность стоящей перед ним геометрической задачи. Поскольку ля Мамлон заполняла собой хибару, вытащить ее наружу через дверь было невозможно.

– Ты можешь сломать хибару, – предложила я.

– Хочешь, чтобы колдун сделал такое собственными руками? – презрительно спросил он. – Я никогда не мараю рук и потому способен запутать следы мошкары и проникнуть в сны дракона.

– Пусть твои волки-люди поработают. Или твои медведи-воины. – Впервые один из нас признал существование этих существ. – Или сделай это сам с помощью заклинания.

Он мог бы с легкостью это сделать. Но не сделал. Из этого я заключила, что он не осмеливался поколебать этот памятник вестготам, потому что, разрушив каменное кольцо, утрачивал магическую силу над нами.

Еще не остыв от гнева, Собачья Шкура выбрался наружу, чтобы продумать свой следующий шаг. Очень скоро он вернулся, чтобы просунуть в дверь кожаное ведро.

– Пей, – приказал он ля Мамлон. И сверкнул улыбкой. А может быть, улыбнулись только магические кольца, унизывающие его пальцы. – Выпей это одним глотком. – В ведре что-то пузырилось.

– Что это? – спросила она, потому что наконец стала относиться к своему хозяину с долей подозрения. К тому же она дулась на него после недавней вспышки ярости.

– Обыкновенный посеет.

– У меня живот разболелся, после того как ты в него ткнул. Расскажи, что ты положил в этот посеет.

– Ничего, кроме самбукового сока, асарабакки, сладкого укропа, тмина, росянки, дамских пальчиков, кизила, рыбьего жира и сухого барбариса.

– И это все?

– Я забыл упомянуть репяшок. Пей. – Кольцо с рубином на его указательном пальце сделало глоток, как будто приглашало последовать его примеру.

Она прильнула губами к ведру. И стала пить. До чего же могуществен был этот колдун, способный излечить от недуга сразу трех женщин, дав выпить одной такое нехитрое зелье! Эффект последовал незамедлительно. Ля Мамлон вырвало. Ее рвало пятнадцать дней и пятнадцать ночей. Когда ее не тошнило, а тошнило ее почти все время, она опорожнялась, тоже без конца, как будто вся дизентерия, свирепствовавшая в Каркассоне, разом ушла в рубцы ее желудка, и он продолжал свои извержения, даже когда, казалось, извергать уже было больше нечего.

Собачья Шкура скормил ей одно из своих заклинаний, а колдуны пришли из развалин Безье и камень за камнем выложили его древний водосток между миндалинами ля Мамлон и ее задом. А речные воды все текли.

А что же мы с Виолеттой ля Вьерж? Не стану рассказывать, что мы пережили, потому что детальное описание наших страданий не представляет интереса для истории. А как же ребенок, сидящий в переполненном водой чреве ля Мамлон, не важно, один он там был или их было сорок семь, и все до одного виконты? Что сталось с ребенком? Коровы жуют скользкие листья, перед тем как произвести на свет детеныша, и молодые женушки выдумывают разные фокусы с сушеными корнями лакрицы, чтобы облегчить роды или чтобы избавиться от греховного плода. Так что же сталось с ребенком Мамли, оказавшемся в этом бурном потоке?

Его настолько мало потревожили излияния матери, что можно было бы вообще об этом не писать. Казалось, все происходящее совершенно к нему не относится, хотя ля Мамлон таяла на глазах и вскоре настолько отощала, что мы смогли выпихнуть ее за дверь.

Что-то в зелье, приготовленном Собачьей Шкурой – возможно, асарабакка или сваренные листья и кора крушины, а может быть, сок, выдавленный из ее ягод, – удерживало ребенка на месте, в то время как благодаря другим составляющим напитка мать его выворачивало наизнанку. Итак, бедная Мамли была одновременно открыта и закупорена, зад ее разверзся, став шире, чем портал собора Сен-Жака, зато детородный путь сомкнулся теснее, чем у коноплянки (для которой держать это место сомкнутым – необходимость, потому что эта птица кормится льняными зернышками, что означает верную дизентерию.

Примерно недели через три, считая от начала этого грандиозного поноса, ля Мамлон начала кровоточить. Это вызвало беспокойство у женщин-волков, взволновало медведей и заставило Раймона де Брусса вихрем примчаться к нам.

– Выпей вот это, – приказал он ей, – или съешь вот это и напряги все свои выпуклости, как только сможешь. – Теперь он мог, нагнувшись, пролезть внутрь хибары. Ля Мамлон стала совсем маленькой, и прислуга навела внутри чистоту. Кольца на пальцах мага держали теперь глиняный кувшин.

– Что в нем? – спросила я. Бедная девушка уже две недели как не могла говорить.

– Ничего особенного, обыкновенный настой на ивовых семенах, змеином корне, водяном перце, пролеске, кориандре, собачьем лыке и…

– Собачье лыко ядовито, – проквакала она.

– Так же, как и твои почки. Глотай!

– Выпей, – сказала я ей и поднесла кувшин к ее губам.

Она осушила его и тут же порозовела, а женщины Собачьей Шкуры бросились умывать ее. Выглядела Мамли просто прекрасно.

– Вот теперь в самый раз для этой шлюхи, – удовлетворенно заметил маг.

Ля Мамлон жеманно улыбнулась, а Девушка-Рыба на радостях завертелась колесом в тесной лачуге.

– Теперь проход в ее заднице узкий, как игольное ушко. Две недели и три дня Сатурна ее несло, как телку. А теперь она снова стала женщиной и может восседать на подушках, посреди чистого ковра.

Мы, однако, не видели ни подушек, ни ковра.

– Я согласна и на телку. – сказала ля Мамлон. – Телка – это девственная корова.

«Корова» – было более точным словом.

Собачья Шкура какое-то время удовлетворенно рассматривал ее, а потом стал метать похотливые взгляды на меня и на Девушку-Рыбу.

По-прежнему совершенно голая, она выглядывала из тени, повиснув на ногах.

– Завтра я подготовлю вас для Великого Ритуала, – заявил маг. Руки его поглаживали наши тела так, словно мы были два сросшихся у корня побега. – Здесь, в высшей точке моей тайны, вы встретите самого барона Цербера, а потом меня в качестве мага, и мой образ в качестве ipsissimus. В одном из своих воплощений – для каждой из вас они будут разными – я познаю вас. А вкусив от вас,