Разорение Лангедока - Майкл Болдуин

обладать иными свойствами? Собачья Шкура, однако, не хотел, чтобы я уснула раньше времени. И вместо того чтобы усыпить меня, огромная змея принялась целовать мое лицо, нагнувшись на своих ходулях и придавив мне шею тяжестью свернутых в кольца рук.

Поцелуй ее длился долго, она усердно, жадно лизала меня, словно собака, языком моющая собственное тело. И даже когда я плюнула от омерзения в ответ на ее поцелуй, она продолжила это занятие.

Оказавшись в безвыходном положении, преданная друзьями, пребывавшими в бездействии, я, наверное, испытывала то же самое чувство, что некогда познал сам Христос, распятый на кресте, – невыразимое одиночество.

Я бросила взгляд на Жиббю. Он стоял с опущенным на лицо капюшоном, настолько неподвижно, что плащ его и горб, казалось, подвешены на столбе.

Немой тоже застыл, словно погруженный в транс, лицо скрывалось в тени, отбрасываемой Горбуном. Я с ужасом поняла, что оба они пригвождены к месту силой воли Собачьей Шкуры и, возможно, навсегда.

О самом Железноликом не было ни слуху ни духу. В тот час, когда я более всего в нем нуждалась, предатель Жестяные Ноги бросил меня.

Вдруг Мамли издала громкий стон, и конечности ее задрожали, а затем все тело забилось в конвульсиях. У нее начинались родовые схватки.

Мамли снова застонала, после чего Мальполона исчезла, и ночь наполнилась невидимыми силами. Кинжал, но не тот, что принадлежал Собачьей Шкуре, а какой-то другой, промелькнул в воздухе и вонзился в живот Мамли, сделав вертикальный надрез. Темные руки, видимые мною, потому что были обогрены кровью, выхватили из ее чрева крошечное дитя, и небо огласилось воем. Я видела ребенка и окровавленные руки, держащие его. Я не видела ничего, кроме фантомов.

Мамли уже очнулась и с улыбкой разглядывала зияющую в ее теле дыру.

Собачья Шкура разговаривал с кем-то невидимым мне, и ему отвечали с похабностью, присущей всем бесам.

– Дайте ребенку соснуть первый раз.

– Сиськи у нее как у коня член.

Младенца поднесли к груди Мамли, но она не могла взять его на руки.

– А теперь побыстрее задушите ее.

– Принесите ребенка сюда.

Младенец, лежащий на окровавленных руках, заходился от плача.

Собачья Шкура схватил его, положил на горящее полено, и все зрители подошли ближе, чтобы выразить свое одобрение.

Я вспомнила слова Железноликого: «Ты увидишь ужасы, но все они будут ненастоящие». Однако сам он покинул меня, так можно ли принимать всерьез его советы?

Тело Мамли перестало кровоточить. Если ее задушили, то почему грудь ее вздымалась, как во сне?

Снова колдун бросил соли в огонь, и в тот самый момент, когда она вспыхнула, оказался облаченным в белоснежные одежды. Маг претерпел превращение, став теперь бароном Цербером. Он дотронулся острием меча до конца своего орехового жезла и громогласно закричал: «PAUMACHIE, APOLOPESEDES! Нашим видениям пришел конец! Пусть же совершится жертва! GENIO! LIACHIDE! GENIO!»

Во тьме раздался такой грохот, будто небо над Аларихом раскололось.

Я напряженно всматривалась в непроглядную черноту, ожидая всевозможных ужасов, но первым, кто предстал передо мной, была змееголовая Мальполона. Собачья Шкура добился ее возвращения, выпуская клубы красного дыма, и я вспомнила, как Железноликий, осмотрев его снадобья, назвал мага обыкновенным шарлатаном с чашами, наполненными миражами, и зловещим кинжалом.

Чешуйчатая богиня на ходулях, которая прежде уже трижды показывалась, теперь, раскачиваясь, стояла внутри магического треугольника, но выше, чем при предыдущих своих появлениях.

– Это безрассудство, – прошептал кто-то. – Опасное безрассудство поощрять сизигии ступать внутрь фигур, очерченных солью.

Кто же это говорит так тихо – Железноликий или Жиббю? А может быть, у Немого на самом деле есть голос?

Вслед за Мальполоной появилась женская фигура, причем появилась так медленно, будто она сама вылепливала себя из облака. На женщине этой были одежды, легкие, словно туман, и по мере того, как она снимала один покров за другим, очертания ее тела становились все более явственными.

Наконец воздушные покровы упали, а клубящийся туман рассеялся, и нам предстал фантом, у которого вся голова, живот, конечности и даже тыльные стороны ладони были усеяны ртами и влагалищами. Потом призрак напрягла волю и приняла более привычный облик женщины с одной вульвой и одним ртом, которые, правда, то и дело менялись местами, пока тело ее не покрылось огромными чешуйками, опадавшими с нее, словно листья с дерева.

И вот она встала, обнаженная, рядом с возвышающейся над ней богиней Мальполоной и жеманно улыбнулась барону Церберу. И тут словно во сне я увидела, что у нее мое лицо.

Толпы прислужников Собачьей Шкуры застыли в неподвижности. Маг Раймон – называйте его так, как я, – указал мечом на звезды, окутанные дымкой, а ореховым жезлом – в бездну и принялся громовым голосом произносить колдовские заклинания.

– Именем великого Бога Повелителя Знаков и того, кто слушает нас из своего дворца змей, Люцифера Светоносца, что является Королем царства Теней…

– Я запрещаю произносить эту молитву!

Голос принадлежал Железноликому и доносился откуда-то из темноты. Самого Железноликого видно не было.

Собачья Шкура резко повернулся, отыскивая взглядом того, кто осмелился его прервать, но через мгновение лицо его приняло прежнее экстатическое выражение, и он произнес:

– Я не осмеливаюсь связать их. Хотя, Великие, должен ожесточить вас, в соответствии с Церемониалом Чаш, жизненной силой, заключенной в этой женщине, которой я ради вас выпущу кровь, и непорочностью этого младенца, чье дыхание я заставлю угаснуть, после чего сожгу внутренности их обоих. Я молю вас явиться среди ангелов этого квадрата Стражей Вселенной, всех демонов, которых они связывают, их самих и элементы, из которых они состоят, будь их четыре или пять, и каждое величество из Тройного Азимута, вплоть до Герцегов Семнадцатого Ранга.

– Четвертного Азимута, – поправил его голос Железноликого, теперь звучавший где-то позади меня, совсем близко, тем самым навлекая гнев мага и на мою персону. – Четвертного, представляющего в каждом из своих окружностей священную Тетраграмму непроизносимого имени Господа.

– Молчать!

– И четвертый, но воображаемый побег Тройного Древа.

– Нет такого побега. – Слова Собачьей Шкуры обожгли меня, и я услышала, как задрожал Железноликий, старавшийся спрятаться за моим телом и за огромным столбом Гигантов. – Никто не обладает таким безудержным воображением, как я. Я не могу обнаружить никакого сияния, исходящего от Кетера, и тем более от Азилута. А как без Азилута, трусишка, может существовать твой Четвертной Четырехъязычный Азимут?

Железноликий загрохотал железными сочленениями.

– Не надо спрашивать как, спроси лучше где. Потому что он там, в каждом его лабиринте и тайнике, и на всех путях, на которых Господин мой повелевает мне сражаться с тобой.

Теперь пришла моя очередь задрожать.

– Каковы твои побуждения и какой станет