Разорение Лангедока - Майкл Болдуин

Не переставая завывать, висящая в воздухе вниз головой Девушка-Рыба пустилась в пляс, выделывая руками и ногами какие-то немыслимые фигуры. В вихре танца она превратилась в расплывчатое пятно, но одно очертание внутри этого пятна оставалось неизменным – это был вращающийся Крест с изогнутыми концами, который одни называют Молотом Вселенной, а другие – Знаком Удачи.

Для Виолетты ля Вьерж дело обернулось удачей, потому что призрак отпрянул и пошатнулся. Теперь настала очередь Железноликого хихикнуть.

Призрак зарычал, на груди его выросли доспехи, и он с напыщенным видом направился к несчастной Мамли, распростертой на камне.

У шлюхи зубы застучали от страха, и все-таки она была польщена таким вниманием.

– Какая великолепная у тебя эта штука, – произнесла она, запинаясь, – чуть ли не лучшая из всего, что мне доводилось видеть. Давай-ка ее сюда, я покажу, как от этого избавиться.

Безымянная бросилась на нее, издавая оглушительный рев. Однако, приблизившись, чудовище-гермафродит усмотрел в позе Мамли нечто, испугавшее его. А потому его штука в последний момент увернулась от столкновения с телом Мамли и теперь необратимо надвигалась на меня.

– Я запрещаю тебе прикасаться к этой девственнице! – заорал Собачья Шкура, тем самым, конечно, еще больше распалив зверя. Он приближался ко мне, тяжело переваливаясь с боку на бок, словно осадная башня, оснащенная спереди стенобитным тараном.

– Ля Мамлон связана так, что ноги ее разведены, а локти приподняты, – пояснил Железноликий из-за моей спины, – в точности повторяя очертания Восточного креста, или знака Христа-Триумфатора. Очевидно, что у этого зверя подобное зрелище не вызывает аппетита, во всяком случае у его копья. Ты должна сотворить крест в своем разуме, маленькая девственница, представить, как он ярко сияет перед тобой, сбоку от тебя, за тобой и над тобой. И тогда ничего, способного навредить тебе, не появится ни из срединного, людского мира, ни из преисподней, что находится под нами.

Слова, слова, слова… Не сразу удалось мне вызвать изображение креста в своем сознании, продолжать о нем думать тоже было делом нелегким, к тому же мне так и не удалось придать ему белый цвет или должное сияние. Чудовищу оставалось сделать всего один прыжок, чтобы наброситься на меня. И кончиками лап он уже жадно провел по моему бедру – до чего же прытки эти монстры из Ада! Я уже приготовилась к неминуемому – к тому, что сейчас меня изнасилуют в хвост и в гриву, распоров от колен до ноздрей, когда из-за моей спины величественно вышел Железноликий и заслонил меня собой, подав чудовищу такой скрипучий знак, в котором слишком явно звучал металл, чтобы он исходил от святого.

Исчадие Ада разорвало его на части.

Мне и раньше доводилось видеть, как Железноликого убивают, но никогда это не происходило так быстро. Призрак, который, даже в обличье слабой женщины оторвал одну за другой конечности у богини Мальполоны и сожрал целиком ее всю, за исключением волос, которые теперь покоились на Аларихе словно поросль маргариток, теперь предстал мужчиной, с раскаленным докрасна штырем, торчащим между ног и причинявшим ему больше неудобств, чем может причинить сосновый кол в печи. Дьяволице необходимо было остудить его в крови молодой женщины, сделать так, чтобы женщина заключила его в своем теле, и кровь лилась на него не переставая. Моя кровь. Я была этой молодой женщиной. А Железноликий встал на пути.

Призрак схватил его голову когтистыми лапами и, тряхнув, оторвал от туловища. «Не беда, – подумала я, – разве что уж очень яростно он это сделал». Железноликий и прежде вбирал туловище в грудь, но ни разу не было такого, чтобы отлетели его наручники, а следом кираса, наколенник и набедренник, чтобы руки и ноги его разлетелись на кусочки. Нагрудник его вдавливался внутрь и распрямлялся слишком быстро, чтобы из него успевала вытекать кровь.

Чудовище так разволновалось, стараясь обнаружить мужчину или женщину внутри этой груды жестянок, что даже растерялось на какое-то мгновение, а потом с диким воем бросилось к ребенку Мамли, лежащему на алтарной плите. Ребенок рассыпался у него в пальцах, оказавшись всего лишь глиняной фигуркой, потому что, как я и подозревала, подлинное рождение еще только должно было произойти.

Пространство между ног Мамли скрывало от меня немало чудес, и еще больше чудес открывало передо мною. Что же касается мужской половины человечества, то я могла лишь догадываться, сколько сюрпризов их там ожидало. Интерес же, который испытывал к этому месту призрак, хоть и держащийся на почтительном расстоянии от креста, образованного его телом, был вполне очевиден.

Я не верю, что в тот момент у Мамли начались родовые схватки – на самом деле, если заставить себя обратиться к фактам, вместо того чтобы тешиться миражами, мне придется признать, что никаких родовых схваток не было. Но так или иначе, бедра ее породили карлика, который бросился на призрака, изрыгая испанские проклятия и христианские метафоры голосом, без сомнения принадлежащим Железноликому.

То, что из всех органов Железноликого, после его недавнего уничтожения, сохранились голосовые связки, было самой смелой фантазией. Так же как и предположение, будто он занимается чревовещанием из царства Теней, находящегося под нами. Но еще более смелым казалось предположение, что этот пройдоха остался жив. Значит, в последний момент он успел выбраться из доспехов и теперь, когда у него появился этот странный малый, послушный его воле, он подавал голос из места, не настолько удаленного, как потусторонний мир.

Карлик обладал благородными манерами, но при этом лицом, даже более ужасным, чем призрак, противостоявший ему. Казалось, его не то выварили в котле, не то истоптали коваными копытами лошади.

За спиной у него развевался рыцарский плащ, покрытый всеми мыслимыми изображениями крестов, поверх которых был вышит герб крестоносцев с испанскими геральдическими знаками, очень похожий на тот, что был у Железноликого, когда он впервые спас меня.

Призрак попятился, испугавшись не то всех крестов сразу, не то его лица. Карлик этот, видимо, был слишком неразумен, чтобы думать самостоятельно, поэтому Железноликий вкладывал в уста его такие слова: «Пять ран и кровь Христова, пять радостей и ликований Марии Матери и пять скорбей ее, пять чувств Христа во Плоти, и присно, и во веки веков», и при этом заставлял пальцем вычерчивать в воздухе непрерывающуюся линию. Это был не круг и не крест, а хитросплетение пересекающихся треугольников, если не сказать пентаграмм, которое сначало удерживало призрака на месте, а потом заставило его медленно направиться к очерченной солью фигуре