Разорение Лангедока - Майкл Болдуин

гасконцев определить их намерения, но эти люди, присутствие которых вокруг себя мы чувствовали по запаху, были составной частью армии, а армии не изъясняются словами. Они разговаривают языком труб и барабанов. Трубы вечером говорят: «Отбой», а утром: «Подъем, в шеренгу стройся». Барабаны приказывают: «Сжигайте женщин и детей». И когда барабан командует: «Сжигайте женщин и детей», это гораздо благозвучнее, чем если то же самое приказание отдает человек. Барабан ведь не закашляется от дыма.

Сны мои теперь наполнял лязг железа, доносившийся с поля брани, но зато на них не оказывал никакого воздействия плащ Собачьей Шкуры. Теперь Соломон, лежа на нем, беспокойно метался во сне, переворачиваясь с боку на бок, но я знала, что поскольку он человек благочестивый, то несомненно плащ вскоре утратит свою власть над ним.

Рассвет никогда не проникает в чащу, и потому мы проспали допоздна. Крик разбудил нас. Вначале он раздался откуда-то издалека, потом его подхватили гасконцы, расположившиеся впереди нас. Крик разрастался, точно десять тысяч крестоносцев, встав в круг, разом решили прочистить свои глотки.

– Город сдался, – сказал Соломон. – Я уже две недели слушаю этих ребят, и ни разу они так не орали.

– Нам сказали, что папский легат не примет капитуляции.

– Конечно нет, если при этом обговариваются какие-то условия. Но чем плоха безоговорочная сдача города, после которой он волен сжечь каждого, лишь бы дров хватило?

Я подготовила к выступлению наш крошечный отряд. Это оказалось достаточно просто. Трое из нас спрятались в корзинах, навьюченных на ослов Соломона, а четвертый правил ослами.

Было совершенно очевидно, что для этой опасной роли больше всего подходит Жиббю. Вначале я подумывала о том, чтобы сделать погонщиком Немого, поскольку его бессловесность давала некоторые преимущества. Но потом рассудила, что он может и накликать на нас беду, потому что мало кому понравится сразу после завтрака столкнуться с гермафродитом.

Я попрощалась с Соломоном из Тероны через щель в его корзине, и тут он отвесил мне довольно замысловатый комплимент.

– Удачи тебе, Перроннель. – изрек он. – Будь ты еврейкой, да к тому же и красавицей, я бы всерьез подумал о том, чтобы взять тебя в жены. Если бы я уже не был обручен, а ты не была бы настолько глупа.

Мне нетерпелось наконец выбраться из зарослей. Здесь было темнее, чем в лачуге, и сидели мы так же скученно.

Жиббю энергично повел нас вниз по склону. Насколько я могла догадываться, мы опускались в глубины ущелья. Потом дорога снова пошла вверх. Корзины оказались достаточно удобны, кроме того, Соломон содержал их в чистоте, потому что хранил в них застежки для женского тела, о которых уже шла речь в моем повествовании. Правда, задницы наши еле втиснулись в корзины, и нас постоянно встряхивало.

– Наверное, Железноликому сейчас несладко приходится, – шепнула я Жиббю.

– Ему не пришлось складываться в три погибели. Он лежит, вытянув ноги, в единственном сундуке. Он или его доспехи.

– А воздуха там хватит?

– Тише, Перроннель. Мы уже въезжаем в Минерву, и рядом с нами движется колонна крестоносцев.

И действительно, наш вьючный обоз остановился. Я услышала, как чей-то голос воскликнул:

– Привет, Гнутая Спина! Ну-ка, расскажи нам, зачем ты к нам пожаловал и что у тебя в седлах.

– Сумки мои пусты. Я пришел, чтобы свезти трупы в ущелье. И вот тебе мой совет, дружище: держись от этих сумок подальше. Я уже пару раз возил сегодня трупы людей, ни один из которых не умер в добром здравии.

– А ты, Горбун, малый не дурак. И наверняка еретик, по которому костер давно плачет. Ну-как, сознавайся, мерзавец, веришь ты, что дьявол сотворил тебя?

– Нисколько. Я христианин и верую в то, что Господь никому не перепоручает грязную работу.

– Ну, тогда пойдем с нами. Зачем тебе ущелье, когда есть костер?

Мы спустились по улице, вымощенной коричневато-желтым камнем, а может быть, просто покрытой грязью – сквозь прутья корзины это было нелегко понять. Я слышала, как стучат зубы у Немого и легонько вздрагивают доспехи Железноликого.

Двое рыцарей или каких-то других знатных господ ехали верхом по обе стороны от меня. Беседа их звучала довольно мило, учитывая, что ехали мы к месту сожжения.

– Мне этот город ни к чему, – сказал один из них. – Что тут хорошего? Камни да жара. А погонишься за лисой, так обязательно покалечишь лошадь в овраге. Что же до женщин…

– В них тоже хорошего мало. Кожа – черная от загара, а вонь – как от тех же лисиц.

– Другое дело – Дева Гор.

Я встрепенулась, услышав, что речь зашла обо мне.

– У любой девы с этих холмов мускулы, как у медведя. Она раздавит мужчину бедрами, а приятеля его удушит лодыжками. Да так и останется девой.

– Вплоть до момента, когда мы отправим ее на костер.

– А она и вправду девственница?

– Так люди говорят. А еще она вроде бы родилась от девственной матери.

– Вскормлена она была волчицей и точила зубы об камень.

Гарь, которой тянуло от страшного костра, становилась все явственней. Я пока не улавливала запаха паленого мяса и криков – лишь дым от смолистого дерева да веселое потрескивание пламени. А потом стало темно, тихо и повеяло чем-то совсем другим. Копыта наших ослов все так же цокали по камню, но я знала почти наверняка, что мы находимся внутри какого-то здания. Догадки мои подтвердились, когда заскрежетал, открываясь, засов и щелкнул замок.

Какой-то странный запах стоял в этом месте. Слабый, но более пикантный, чем тот, что исходил от наших разгоряченных корзин. Запах слез и молитв.

– Жиббю, – шепотом позвала я.

– Тише. – Это был голос Железноликого. – Или ты хочешь, чтобы наших ослов бросили в огонь за то, что в животе у них засел дьявол?

Я затихла, насколько это возможно, когда сидишь со стучащим сердцем в шаткой корзине.

Засов задвинули на место, снова повернулся ключ в замке. И я услышала шаги.

– Мы слишком поздно вошли в город, чтобы уберечь от огня сотню, – пробурчал Жиббю. – Но теперь, может быть, спасем целую тысячу. Это место – или монастырь, или обитель отшельников. Женщин этого монастыря и еще семьдесят Совершенных и других еретичек уводят отсюда на сожжение. Мужчин содержат в другом месте, через дорогу отсюда. Каждый раз от мужчин и от женщин берут по двое. Пламя жаркое, и все происходит достаточно быстро.

– Ну и чудовище же этот де Монфор! – вскричала я, выпрыгивая из корзины, словно угорь из верши для омаров.

Жиббю подхватил меня с той же легкостью, с какой мужчина подхватывает