Разорение Лангедока - Майкл Болдуин

обрекали жертву на постоянные мучения, оставляя ссадины на ляжках и других местах, о которых порядочной женщине по причине того, что она носит одежду, обычно не приходится думать. Некоторые из этих женщин были брошены мужьями, законные супруги других просто-напросто сбежали, едва крестоносцы вошли в Минерву, не забыв, однако, защелкнуть на своих женах арабский браслет.

Думаю, я оставила бы все как есть, сочтя эту проблему неразрешимой, и женщины по-прежнему испытывали бы массу неудобств при ходьбе и отправлении некоторых других физиологических потребностей, если бы одна из них, Матильда де Азинель и Олонзак, не поведала мне, что она беременна, и хотя до родов было еще далеко, но изделие задних дел мастеров из Толедо так туго стягивает ее, что ей кажется – она вот-вот лопнет. «Это все равно что ходить с затычкой в заднице и мочиться через проволочную сетку», – жаловалась она.

– Только не пытайтесь разжалобить меня рассказами о мучениях человека, закованного в железо, – ехидно заметил Железноликий. – Даже если меня нет внутри этих лат, я тем не менее знаю, насколько малоприятно там находиться.

– А я бы предложил… – вступил было в беседу Жиббю.

– Не обращайте на него внимания. Он мужчина, и к тому же слуга. Почаще прислушивайтесь к Немому.

Я с некоторым удивлением посмотрела на маленького гладколицего монстра, потому что он отложил дудку в сторону, оставив в покое скачущих ребятишек, прикрыл рукой глаза и изобразил, как он стучит по чему-то, зажатому между ног.

– Кастрация? – гадала я. – Собирание грибов? Починка деревянных башмаков? – Я не очень сильна в рождественских головоломках, о чем и не преминула сообщить ему в довольно резких выражениях.

Жиббю же достаточно часто приходилось истолковывать жесты Немого, и он перевел мне, что в Шалябре живет слепой кузнец. По большей части он подковывает лошадей, но прославился благодаря той осторожности, с которой освобождает детей из мышеловок и помогает женщинам выбраться из усохших жакетов или из-под обвалившихся комодов (так назывался мамин сундук), потому что, хотя он и не видит всех этих предметов, ему приходится прикасаться к ним довольно часто.

Лишь разделив свой отряд, я решилась отправиться к Слепому из Шалябра. Я не могла появиться в таком населенном месте, как Шалябр, во главе нескольких сотен женщин, не начав при этом военных действий. Оставив тех, на ком не было пояса, в сосновой рощице под охраной Жиббю, я вместе с Железноликим и Немым повела в город женщин, томящихся в оковах.

У меня сохранилось несколько монет, и поскольку Мамли рассказывала мне, что мужчина не нуждается в особо щедром поощрении, чтобы схватиться за выпуклости, расположенные у женщины ниже пояса, и зачастую сам готов выложить немалые деньги, чтобы запустить туда руки, я нисколько не сомневалась – нам удастся убедить кузнеца хотя бы взяться за работу, другое дело, справится ли он с ней.

В кузнице всегда жарко, а летом особенно, но есть у нее и свои преимущества, такие, как темнота. А потому мои дамы даже не увидят, что с ними станут делать.

Стояла кузница, как и положено, на самой окраине города, посреди моря разливанного лошадиного помета, что тоже было вполне естественно. Кузнеца мы застали на улице, он в это время подковывал кобылу. Зажав между колен заднюю ногу лошади, кузнец взирал на нее и на весь белый свет широко раскрытыми голубыми глазами, казалось, давно привыкшими, что в них испытующе заглядывают.

– Как тебя зовут? – спросила я.

– Пьер ле Борнь, – ответил он, продолжая при этом, искоса посматривая на копыто, наносить по нему аккуратные удары, не причиняя вреда ни себе, ни лошади.

– Ты слепой?

– Если вам угодно, да.

– Ле Борнь ведь означает «одноглазый».

Как вы понимаете, отвечал он с гвоздями во рту, но, кажется, из его объяснений следовало, что ле Борнь – имя, передающееся в их семье по наследству, что отец его слепнул то на один, то на другой глаз; при этом кузнец обещал, что будет настолько незрячим, насколько это необходимо.

– Я ведь кузнец, – втолковывал он мне, – а не доктор.

Я долго мучилась сомнениями, не лучше ли нам обратиться к врачевателю, городской повитухе или даже к обряжающим покойников, но в конце концов решилась и привела к кузнецу Матильду де Азинель и Олонзак, и он без труда пробрался наверх у нее под юбками.

Она воспротивилась было тому, что ее ощупывали прямо на улице, на том самом месте, где только что стояла кобыла, но кузнец сказал, что здесь светлее, а какой-то случайный зевака пояснил: на местном диалекте это означает – есть где развернуться.

– Ты женат? – спросила я сурово.

– На ощупь это вовсе не то, что подкова, – оценил кузнец. Он замер: рука засунута под юбки бедняжки, голова склонена набок, словно мастер прислушивался к кончикам своих пальцев.

Госпожа де Азинель и Олонзак ойкнула, взвизгнула, снова ойкнула. Голова ле Борня накренилась еще ниже к плечу, мускулы на шее его напряглись, а вслед за этим что-то с шумом натянулось и лопнуло.

Чудовищное приспособление из двух железных колец, размером и зловещим видом напоминающих капкан на человека, упало на землю между ног госпожи Олонзак. «Оставить мне кобылку или подкову?» – спросил кузнец. Шутка, видимо, была неновой, потому что он повторил ее несколько раз, как для нее, так и для следующих девятнадцати женщин.

Все шло замечательно, пока его устраивала работа вслепую, хотя некоторым моим дамам дорога казалась слишком уж открытым местом. Но, приступая к последней дюжине, он вдруг решил, что гораздо удобнее засунуть голову под юбки, а там, если судить по привычкам большинства женщин того времени, не было надето ровным счетом ничего.

Женщины воспротивились, и теперь уже весь город потешался над парочкой, развлекающейся самым бесстыдным образом у всех на глазах, поскольку к тому времени здесь собралось все население Шалябра – все, кто был жив, а также по меньшей мере один покойник: какой-то старый коробейник скоропостижно скончался от смеха прямо на месте.

Все это действо становилось просто невыносимым, хотя Немому и удалось собрать немного денег игрой на дудочке. Но в конце концов, как это всегда случается, терпение наше было щедро вознаграждено. Засунув голову и обожженные руки под юбку последней из женщин, Пьер ле Борнь вдруг воскликнул:

– Хвала тебе, о святой Петр! Свершилось чудо! Мой глаз вновь стал зрячим! – Потом он показался на свет божий, и, окинув его своими голубыми глазами, показал нам пояс целомудрия, зажатый в грязных руках.

– Какой глаз? – поинтересовался Железноликий.

– Тот, которым я прежде не видел, – ответил ле Борнь.

Оставалось только поколотить Немого,