Разорение Лангедока - Майкл Болдуин

Я знала, что женщин этих не так уж много, вопреки его хвастливым рассказам. Я догадалась об этом, потому что, как бы ни уставали пальцы женщин от чесания шерсти и ткачества, все большее их число упрашивало Жиббю поучить их стрельбе из лука. И поскольку стреляли они все яростней и точнее, я пришла к убеждению, что именно мою персону они мысленно убивают и именно мои лицо и живот утыканы воображаемыми стрелами. Они уже достаточно обозлились, чтобы стать внушительной военной силой, которую надлежало выучить и экипировать, пока они не содрали с меня живьем кожу или не запекли в пироге.

То, что я узнала от них, поставило под сомнение достоверность сведений, приносимых мне Фантомом. В свое время в лачуге Собачьей Шкуры он, лаская мое сознание и согревая тело, сообщил, что в осенние месяцы де Монфор захватил около пятидесяти замков и сеньоров.

Так оно и было. Однако, судя по всему, как только его рыцари-«сорокадневники» и великая армия пилигримов вернулись к своим женам, большинство замков без всякого шума перешло к прежним владельцам. Лишь нескольким близким друзьям де Монфора и лейтенантам, таким, скажем, как Бушар де Марли в Сессаке, удалось сохранить с помощью гарнизона дарованные им замки. Некоторые не спешили ими воспользоваться, ожидая, пока смогут доставить сюда своих женщин и гобелены, а в результате крысы, голуби и крестьяне снова вселились в них и пригласили своих хозяев, чтобы те восстановили прежние порядки. Иные же храбрецы заперлись внутри замков, дожидаясь, пока их удушат в одинокой постели или отрежут яйца на дворе. Де Монфор провел всю зиму и большую часть весны, разъезжая по землям Лангедока, выкалывая глаза и отрезая языки местным жителям, с тем чтобы они не видели и не могли рассказать об унижениях, выпавших на его долю. Лишь к лету жена его, Алиса, набрала ему многочисленную армию, позволяющую предпринять нечто значительное в военном отношении, нечто сопоставимое с сожжением женщин и детей в Минерве. К этой армии также присоединились «сорокадневники» и пилигримы.

Когда мне встречаются простодушные люди, не понимающие крестоносцев, они часто задают вопрос: как эта война могла вызвать столько смертей и причинить столько страданий? И я рассказываю им правду. Я объясняю: это случилось потому, что граф Тулузский был глуп, а северные бароны – непомерно жадны. Достаточно понять, что этот старый дурак Раймунд Тулузский владел половиной Франции, а Симону де Монфору не принадлежало ничего, кроме лошади и английского титула, и все становится ясно как божий день даже самым простодушным. Умные же люди сочиняют баллады и объемистые исторические опусы, а потому не способны воспринимать простые объяснения. Вместо этого войну сводят к некоему колдовству. Я же скажу им, что достаточно понаблюдать за крысой, ворующей зерно, и вы увидите ровно столько колдовского, сколько требуется, чтобы постичь суть этого крестового похода, а быть может, и всех остальных крестовых походов.

Тем временем – и я не делала из этого секрета – зуд в моих бедрах все усиливался. И это в сочетании со свербящими бедрами всех моих женщин неминуемо должно было оказать значительное влияние на ход войны, хотя мне не доводилось прочесть или услышать, чтобы кто-то учитывал этот фактор.

А все потому, что мужчины лжецы. Женщины, если брать в целом, более склонны говорить правду. Точнее, мы высказываем множество маленьких истин, которые мужчинам удобнее не понимать, вроде той, что большинство пьяниц храпят во сне или что рожать гораздо тяжелее, чем бежать за своим соколом или скакать верхом за собаками. Война – весьма разорительное занятие, и это еще одна из маленьких истин. А маленькой она считается только потому, что ее изрекают женщины.

До наших лачуг, расположенных недалеко от Белькера, докатилась весть о том, что случилось с одной девчушкой из Пезана, высказавшей эту истину вслух, прыгая на одной ножке вместе с братьями. Эта маленькая истина, так же как и другие, имела настолько серьезную подоплеку, что высказывать такое для любой женщины было просто безумием. Окружающие так перепугались, что рассказали о случившемся Роже де Сервиану, а тот передал Симону де Монфору, приказавшему экзекутору из Лиму немедленно отправиться туда и отрезать девочке все конечности, включая голову. И все-таки война разорительна. Женщины мои часто повторяли это изречение, сидя в своих лачугах, но вокруг не было мужчин, чтобы пренебрегать их мнением, а потому им оставалось лишь шить кожаные жакеты, вырезать стрелы и изготавливать из кусков черепиц и тряпок некоторое подобие кольчуг, способных защитить их от холодных предметов, будь то наконечник копья или сосулька.

Вы, конечно, спросите, как до нас доходили вести о событиях в Пезане, Лиму и Лангедоке, помимо того, что их приносил мой Фантом или кто-то из возвращающихся домой пастухов?

Происходило это – и я должна без обиняков признать сей факт – по той причине, что у одной из женщин бедра вовсе не зудели. И это несмотря на мои самые благие намерения по отношению к ним. На протяжении всей осени, и еще долго после наступления ужасной зимы, мужчины совершали паломничество к священным паперти, порталу и отверстию Мамли ля Мамлон. Ее прекрасная грудь, колоколоподобные бедра, многообразие ее проемов и богатство воображения, сокровища, щедро расточаемые ее языком, оставались для них недоступными, пока она была беременной, всходя подобно тесту на дрожжах, в кощунственных руках де Брусса Собачьей Шкуры.

Паломники эти, помимо мозолей на ногах и похоти в чреслах, приносили с собой столь благословенные дары, как бекон и пшеничная мука, словно замаливая свои грехи перед голодной потаскушкой. И, конечно же, они приносили нам новости.

К несчастью, возвращаясь обратно, они уносили с собой наши новости, то есть новости о нас. Они утверждали, что ослепительные перси сказочной ля Мамлон затмевают своим сиянием Южные горы, в то время как величественный собор ее бедер почти опустел, мало того, ее якобы видели скачущей на белом коне, с луком в руке, призывающей к всеобщей и беспощадной войне.

Мамли никогда не призывала к войне, равно как и к чему-либо другому, но ее непроизнесенный клич тут же подхватила людская молва, так же как и мой. Даже покупая любовные утехи у самой неутомимой женщины в мире, сладострастные паломники бросали взгляды на Деву Гор, Перроннель Непорочную, то есть на меня саму, мрачную и вспыльчивую, на ту, чьи развевающиеся волосы были длиннее и светлее, на меня, скачущую обнаженной на еще большей белизны лошади, накликая бедствия на крестоносцев.

Как мы узнали обо всем этом? Все дело в том, что последующие пилигримы,