Разорение Лангедока - Майкл Болдуин

украшать себя как представителей самостоятельной фамилии. На этом мое сходство с этим человеком и заканчивалось. Я прикоснулась к нему башмаком и обнаружила, что тело уже схвачено морозом. Мерден де Монфор был мертв.

Шлем Ублюдка с трудом вмещал все стрелы, попавшие ему в голову. И весьма странным мне показалось то, что, изуродовав его, смерть все-таки сохранила черты его лица. Забрало удерживало в целостности все, что стрелы разорвали на части, и потому лицо де Монфора напоминало портрет на гобелене, утыканный иголками, подпорченный, но вполне узнаваемый. Я оглядела его и негодяев, лежащих вокруг. И вспомнила матушку, Констанс де Кулобр, Мари-Биз, Одноглазку и Колючку. Миновали долгие месяцы, больше чем год, и все-таки они отмщены. Пусть их останки лежат на чесночных грядках, но они отмщены.

В ту ночь я никак не могла заснуть. Наверное, воздух был слишком холодным для моих легких. Наверное, слишком много картинок сшивала я в своей памяти. Иголок под рукой было достаточно. Ими служили мои замерзшие слезы.

Фантом не явился ко мне, и Жиббю никак не мог выдавить из себя хоть слово. Казалось, он потрясен этим зрелищем смерти, настолько масштабным, что оно не поддавалось осмыслению, потрясен видом горы, съехавшей вниз, уничтожив пять сотен человек. И смерть Мердена, эта маленькая частная смерть, служила ему слабым утешением, хотя его стрела, также как и моя, торчала из головы Ублюдка. Железноликий вверил себя заботам женщин. Наверное, они уже запустили руки в его замерзшие доспехи. Дудочка Немого безмолвствовала.

Рассвет наступил поздно, едва пробившись сквозь плотные тучи, из которых валил снег. Если не брать в расчет, что за ночь мы едва не околели от холода, рассвет для меня оказался слишком скорым.

Среди нас было несколько обмороженных, а одна из женщин изуродовала ноги. Когда она, собираясь растереть ступни, стащила с себя башмаки, то обнаружила, что пальцы так и остались в них. Боли она не чувствовала, и уверяла, что нисколько не сожалеет о потерянном.

– Пальцы на ногах – самая уродливая часть женского тела, – сказал Железноликий. Сам он не страдал этим уродством.

Мне приходилось бывать в ущелье Пьер-Лис летом, когда оно не выглядит слишком крутым. Стены спускаются отвесно лишь на некоторых участках, а не по всей его протяженности.

Действительно, я выбрала для сражения хребет, омываемый водой, который зимой покрывается слоем льда. И все-таки я не понимаю, каким образом попадали те пять сотен мужчин, откуда и куда они летели. И потому действительно верю, что Господь накренил ущелье, подобно тому, как клоун наклоняет лестницу.

Только Господь мог совершить такое. Ущелье это слишком тяжело для человека, даже такого, как батюшка. Я вглядывалась в лица наших врагов, в их остекленевшие глаза, почти не выделяющиеся среди покрытых инеем камешков. Конечности трупов переплелись, и они лежали беспорядочной грудой, покрывая склон ущелья почти до самого дна. Не переставая падал снег, пожирали свою добычу вороны. Гора постепенно принимала тела в свои недра.

– Сходите туда и вытащите свои стрелы, – посоветовал женщинам Жиббю. – Плохая примета – оставлять на враге свои следы.

Он соскользнул вниз, чтобы забрать собственные стрелы. Мы не последовали его примеру. Мы оставили древки торчащими из ран.

Песнь пятнадцатая

В которой молва наделяет Деву возлюбленным, в коем у нее нет ни малейшей необходимости, и, как следствие этого, совершается несколько глупостей

Сражение имеет такую особенность: закончив его, вы не слишком-то торопитесь начать следующее. Раздев тех из наших врагов, которые еще не примерзли к земле, мы выбрались из ущелья и поспешили домой. Обратный путь показался нам короче – вот еще одна истина войны. Вы всегда покидаете поле боя с большим воодушевлением, чем приходите на него. К тому времени, когда закатилось солнце, мы уже спали в наших лачугах, не имея ни малейшего желания покидать их в течение целого сезона.

Когда погода снова позволила мужчинам подниматься в горы, посетители ля Мамлон рассказали о грандиозной победе, одержанной нами. Видимо, пятеро-шестеро крестоносцев, находившихся в хвосте колонны, все-таки выжили. Они видели, как я разоблачила себя, и теперь цена за мою голову удвоилась. Я стоила столько же, сколько годовой запас баранины для целой деревни, но еще недостаточно прославилась, чтобы меня оценивали в свинине.

Тем временем женщины мои стали достаточно грозной силой, которую я вполне могла повести на врага. Некоторые из них тосковали по дому и даже по мужьям, защелкнувшим на них пояса Соломона, но, поскольку родные места их находились примерно в том направлении, в котором я их вела, намереваясь вернуться на незаконно захваченные земли Транкавелей, я не усматривала во всем этом ничего дурного.

Поскольку в события были вовлечены и женщины пастухов, мы не могли сняться с места слишком поспешно. Мужчины их вернулись с дальних пастбищ, расположенных в Испании, и теперь женщинам вздумалось воспользоваться правом собственности на своих мужей. Как известно, ничто не приводит мужчину в такое беспокойство, как новое личико, особенно если поговаривают, что под ним есть еще и чрево.

Вскоре гонцы Мамли принесли нам тревожную весть. Кто-то пустил слух, будто Симон де Монфор собирается атаковать Пьера-Роже де Кабаре де Ластур, друга моего кузена, с его «Башнями».

Я решила, что это очень похоже на правду. После падения Каркассона лишь очень немногие катары осмелились остаться в поселении. Некоторые ушли в горы, кто-то отправился в Минерву, а кто-то – следом за де Кабаре на его собственные пастбища.

Ластур пользовался репутацией мощнейшего укрепления во всем Лангедоке. Так же, как и Безье. Так же, как и Каркассон. Так же, как и Минерва. Поэтому я не придавала этому никакого значения. Уж если Пьер-Роже де Кабаре отступил за свои стены, он непременно потерпит поражение. Крестоносцам нравилась осадная тактика. А воинам Лангедока – нет. Все они, включая нас самих, слишком сытно ели и слишком вольготно пили, чтобы быть полностью уверенными в системе канализации, если наши замки вообще их имели. Осада же – не более чем проверка канализации и системы водоснабжения обороняющихся.

Я решила предложить Пьеру-Роже свой совет и поддержку.

Женщины пришли в восторг от того, что мы наконец снялись с места. Они увлекли за собой холостых горцев, поскольку дело происходило весной. Вдобавок дюжины три женатых пастухов сочли наиболее правильным пристать к нашему вооруженному отряду, поскольку они являлись естественными врагами крестоносцев, как и все жители этих гористых мест. К тому же зима закончилась, и занять себя было нечем, разве что слушать болтовню своих жен.

Мне также посчастливилось привлечь на