Разорение Лангедока - Майкл Болдуин

В конце концов я нашла пристанище в небольшой обнесенной оградой деревушке Фрэсс-Кабардэ. Местные жители не очень-то нуждались в нас, потому что незадолго перед тем здесь прошли крестоносцы. Однако у меня были деньги, сделавшие нас желанными гостями. Достаточно выиграть сражение, и вы завладеете всем, что найдете на убитых.

Во Фрэссе наши люди залечивали ноги, я же предавалась размышлениям о войне. Ситуация, насколько мы могли судить из новостей, приносимых мужчинами, была такова: крестоносцы удерживали все самые мощные укрепления Лангедока. Или, если выражаться точнее, их удерживали члены семьи Симона де Монфора, его друзья и вассалы. Мы же – я имею в виду местных жителей – сохраняли в своих руках земли вокруг них. Таким образом возникала интересная военная ситуация, которая никак не шла у меня из головы, настойчиво требуя разрешения.

В последнее время Жиббю стал меняться на глазах. Для начала он увлекся юной потаскушкой Рукавичкой. Она не стала ни его любовницей, ни тем более возлюбленной, но он совершенно очевидно предпочитал ее болтливой ля Мамлон и щебечущей Девушке-Рыбе.

Немой же, как я заметила, не выказывал даже тени ревности.

Вместо обычного ворчания и бурканья, Жиббю изрекал длинные сентенции, речь его отличалась теперь необычным построением фраз и изяществом. Видимо, он открыл в себе склонность к риторике в течение года, без устали обучая женщин стрельбе из лука. Беседа с женщиной, безусловно, способна благотворно повлиять даже на такого неотесанного мужлана, коим являлся Жиббю. Впрочем, со мною он держался с прежней грубостью.

Железноликий пытался поставить его на место, поскольку считал, что у каждого мужчины есть таковое, мне же приходилось считаться с тем обстоятельством, что и Горбун и Немой – люди лорда Ферблана, а не мои собственные.

Во Фрэсс-Кабардэ выращивали превосходный виноград. Мы оказались там на исходе лета, когда пора сбора винограда еще не наступила, но вино прошлогоднего урожая стало для меня благородным нектаром, вдохновляя на стратегические решения, имеющие целью разгромить де Монфора и вернуть Транкавелей из Арагона. В тот самый момент, когда я потягивала вино, думаю, из тех запасов, что сделал Железноликий в своей левой ноге, Жиббю внезапно взорвался гневной тирадой, не в силах смириться с высокомерным обращением Железноликого.

– Не смей называть меня «мой хороший человек»! – заорал он. – Ты сам – не человек, и не нужно отвешивать другим подобные комплименты.

– Я человек, и хороший человек, – возразил Железноликий, – а деревня эта полна женщин, способных подтвердить сей факт.

– Если ты человек, а не призрак, заключенный в доспехи, – продолжал Жиббю, своим красноречием заставив меня навострить уши, – то как тебе удалось ни разу не сходить ни по большой, ни по малой нужде? Или ты какое-то неземное существо, закованное в латы?

Вопрос этот не давал покоя и мне вот уже два года с четвертью, и, должна признаться, я с нетерпением ожидала ответа.

– Одну нужду я справляю в левую ногу, а другую – в правую, – невозмутимо заявил Железноликий, снова наполняя чаши. – А теперь спроси, почему от моих трубок никогда не пахнет. Да потому, что я промываю их вином. – Он лязгнул доспехами и снова захихикал. – А лучшее доказательство тому – вино, которое я ежедневно давал вам пить. Приходилось вам пробовать что-нибудь слаще?

При этих словах Рукавичка вскрикнула, а ля Мамлон взглянула на него с понимающим видом. Я решила, что самое время проверить ноги у моих женщин. Мне говорили, что римские чародеи осматривали ноги друг у друга, а порой это делали их полководцы. Потому им и удалось пройти через весь Лангедок, прежде чем вестготы додумались оседлать лошадей.

В тот день я так и не увидела их ног, у меня не было времени заняться даже своими собственными ногами. Мне помешала целая компания священников, профессиональных солдат и поэтов, которые поселились во Фрэссе в надежде оказаться поближе ко мне. Священники и поэты прибыли сюда, привлеченные знаменитой моей репутацией девственницы, а профессиональные солдаты – громкой славой девы-воительницы. Профессиональные солдаты не посягали на мою девственность, чтя во мне воительницу, в отличие от священников же и поэтов. Священники и поэты просто не в состоянии оставить девственность в покое.

Поэты испытывают потребность находиться в эпицентре происходящего, потому что только здесь они способны увидеть вещи такими, каковы они есть. Тот факт, что столько поэтов, трубадуров и сочинителей истории сочло Фрэсс центром событий, свидетельствовал о том, что я стала чрезвычайно знаменита. В подобной ситуации у любой девушки голова пошла бы кругом, но после года, проведенного в хибаре Собачьей Шкуры, меня трудно было чем-либо пронять.

Больше всего меня в тот момент заботило не то, является ли Железноликий сверхъестественным существом или, подобно Безье, оснащен системой канализации, уходящей под землю, а совсем другое: если эти люди готовы были искать меня по всему Лангедоку, то почему в таком случае Симон Бушар не может найти меня, находясь на другом конце дороги? Правда, должно быть, заключалась в том, что у него нашлись дела более важные.

Согласно слухам, циркулирующим в среде профессиональных солдат, на нынешней стадии война обрела политический характер, а значит, де Монфору и ему подобным оставалось лишь вынашивать хитроумные стратегические планы, точить мечи и выжидать.

Чего он ждал? Он ждал графа Тулузского. Дражайший старина Раймунд VI Тулузский был снова отлучен от церкви, на сей раз за то, что недостаточно ублажал короля Парижского и папу Иннокентия после своего предыдущего отлучения.

Очередное отлучение означало, что граф Раймунд вновь переметнулся на нашу сторону. Не потому, что он горел желанием сражаться (будучи человеком артистических наклонностей, граф предпочитал перебирать струны в обществе хорошеньких женщин и слушать хмельные речи придворных льстецов), но в случае его неучастия в войне Симон мог попытаться захватить его земли от имени короля Парижского. А захват земель от имени короля всегда вызывает у монарха такой прилив благодарности, что он осыпает милостями оказавшего ему услугу человека и его отпрысков до тех пор, пока обе стороны помнят об этой услуге. Симон уже держал в своих руках четверть Франции – ту четверть, что прежде принадлежала моей семье, – от имени герцогов и баронов, которым был обязан король Парижский. Если Симон подвергнет изгнанию графа Тулузского либо заключит его в темницу и станет поить и кормить до тех пор, пока тот не потонет в собственных нечистотах, тогда король Парижский окажется обязан непосредственно ему. Тогда де Монфор сможет предъявить претензии на положенный ему кусочек Англии, и они с королем Парижским станут счастливейшими людьми