Разорение Лангедока - Майкл Болдуин

Многие обозники управлялись с пращой ловче, чем Давид, сражавшийся с Голиафом, или могли бы управляться, успей они набрать в рубахи камней. Когда всадники отступили, рыцари графа де Фуа действительно напоминали Голиафа. Они дружно взялись за пики и копья и принялись ездить кругами, отчаянно стараясь наколоть на острие кого-нибудь из обозников. Началась отвратительная бойня, которая не стала хоть сколько-нибудь привлекательней от того, что ее устроили наши люди. Я даже, признаться, испытала удовлетворение, увидев, как нескольким из рыцарей, поскакавших убивать людей с такой же легкостью, с какой отправляются закалывать свинью, пришлось вместо этого жевать кремень, выпущенный из пращи намеченной жертвы.

Увидев мои светлые волосы, эти обреченные на смерть люди, с их пращами и луками, решили, что голова моя – превосходная цель, достойная гораздо большего внимания, чем соломенная мишень на ярмарке. А потому граф снова ухватил мою лошадь за уздечку и увел меня с поля боя, как будто я была заложником или флагом. Из воина я превратилась в штандарт, с которым ходят в бой. Сама же я предпочла бы стать орлом для легионеров старого чародея. При наступлении его несли в авангарде и всегда поднимали там, где разгоралась особенно жаркая сеча.

Люди недалекие полагают, будто стоимость любого человека может быть измерена в том низкопробном металле, из которого отлиты они сами. Они ничуть не переживают, что сами далеко не золото, не ведая, что именно золото собой представляет. К подобным людям относился и коварный граф Тулузский. Он попытался отвлечь внимание крестоносцев с помощью шлюх, заплатив им за то, что они разделись.

Крестоносцы пренебрегли шлюхами. На уме у них было совершенно другое, да и в руках они держали совсем не то оружие.

Нет, граф Тулузский не был глупцом, просто он судил о жизни на основании собственных наблюдений. Ему и в голову не приходило, что заграждение из проституток не подействует на крестоносцев, ибо его собственные люди с охотой бы ответили на подобный призыв. Именно таких людей он знал. А еще людей графа де Фуа, которые вряд ли отличались большими достоинствами.

Их пешие солдаты и простолюдины прекратили убивать крестоносцев, обнаружив, что в схватке один на один это не так просто делать, и наконец-то заметили тысячу шлюх, в этот момент одевающихся.

Хотя я и плачу, вспоминая Сен-Тибери, но есть только одна вещь, более привлекательная, чем женское нижнее белье: то, что женщина скрывает под ним.

– Если крестоносцы воспользуются этим моментом, – заметил Железноликий, – то при контратаке наши всадники останутся без поддержки.

Мужчины поступают так, как поступают лучшие из них. Пока вилланы[40] гонялись за шлюхами, их господа прекратили избиение возничих и принялись грабить повозки и выпрягать вьючный скот. Воистину это был бы полный триумф – доставить в Кастельнодари обоз с богатыми трофеями, с тем чтобы каждый мог получить свою долю, будь то кусок говяжьей туши или яблоки.

Эти рыцари и прочие благородные господа, сидящие в седлах, разграбили обоз прямо на месте, повозку за повозкой. Говяжьи туши оказались ни к чему, а яблоки и подавно. Зато им не терпелось утолить жажду вином из Минервы и разлитой по небольшим флягам aqua-vitae[41], очевидно изготовленной на небесах.

Пока одни воины великой армии графа де Фуа наполняли чаши, а другие ссорились в кустах из-за шлюх, Симон де Монфор наконец осознал, что началось сражение. Он отважно выехал из замка в сопровождении нескольких дюжин своих людей, подобрал по пути тех, кто упорядоченно отступал, и атаковал пьяные полчища неприятеля.

Есть мужчины, которые прекращают ковыряться в носу только в тот момент, когда враг уже на подходе. Сказать по правде, я никогда не видела, чтобы северяне пытались уклониться от боя. Они достаточно ненавидели войну, чтобы понимать: лучший выход – это побыстрее довести ее до конца.

Так случилось и на сей раз. Всадники ринулись в наступление, а за ними их копейщики. Де Монфор лично вел их, находясь в центре строя и показывая, как надо убивать.

Мой маленький отряд обстрелял наступавших из луков, а потом улизнул от них через фруктовый сад. Что касается остальных, то они либо погибли от мечей, либо их растоптали лошади при отступлении. Казалось, чем большим числом людей мы располагаем, тем больше их убивает де Монфор, и каждый раз не без нашей помощи.

Песнь семнадцатая

В которой возвращение Девы домой приводит в ярость лебедя и губит все чувственные порывы

Граф Тулузский принадлежал к тем счастливым людям, которые не ощущают своего поражения, когда разбиты. Он не огорчен вовсе не потому, что оценивал состояние это с точки зрения долговременной перспективы. Просто граф считал, что в жизни есть вещи поважнее, чем преодоление трудностей.

Он позволил оттеснить себя к западу, рассеять свою армию и унизить собственное достоинство в многочисленных стычках. Армия, как правило, не ввязывается в мелкие стычки. Любая другая – да, но только не его. Раймунд считал, что каждый человек, подобно ему самому, «больше готов к нежностям, чем к бою». Мне приходилось слышать и более соленые высказывания на сей счет.

Мы делали все, что только возможно при помощи стрел, – в основном убивали крестоносцев и увечили их лошадей. Вскоре я поняла, что на этом этапе войны победа не за нами.

Пастухи покинули меня, как только граф де Фуа потерпел поражение при Сен-Мартен-Лаланде. Дальние пастбища овладели теперь их мыслями. Своих женщин они оставили беременными. А сельские жители сверяются с календарями, заключенными в их чреслах и животах.

Вскоре я распустила своих женщин. Та война, которую мы вели, была народной войной, но, похоже, народ составляли исключительно мои женщины, а большинство людей оказалось в стороне. Во всяком случае, знатные люди определенно – они были мужами в доспехах.

Некоторым моим женщинам некуда было идти. Когда ты способна стрелой сбить рыцаря наземь, не очень-то хочется коротать век с мужланом, у которого нет ничего, кроме пики, приделанной к сажени тела. Большинство из них решили вернуться на высокогорные пастбища, где нет мужчин, да и воздух чище.

Я собиралась последовать за ними, то же желание возникло у Мамли и Девушки-Рыбы. Рукавичка пребывала в нерешительности. Она выросла в Белькере, и мужчин, способных найти ей применение, было здесь более чем достаточно.

Священники отговаривали меня идти с ними, и ля Мамлон тоже.

– Эти люди –