Разорение Лангедока - Майкл Болдуин

кошмар, потому что в нем Железноликий, лежа возле меня, хватал не Мамли или Девушку-Рыбу, а Немого. Они занимались любовью, лежа лицом к лицу, и Немой как будто принимал женское обличье, словно богиня-чудовище, виденная мною на Аларихе, а не предоставлял свой зад для звериных утех, для которых, по рассказам папы, используют маленьких мальчиков римские чародеи и англичане. Я потерла глаза, но так и не проснулась, потому что Немой застонал и заохал, как самая настоящая женщина, в то время как Железноликий, лежа на нем, гремел доспехами, словно совокупляющаяся черепаха или парочка лошадей в кольчугах из войска двух великих графов.

Мой Фантом не желал погружаться в этот кошмар, и я просыпалась в едва забрезжившем рассвете, обнаруживая, что Жиббю уже поймал кролика и аккуратно вычищает из него внутренности. В то время и подобные сновидения, и Фантом были мне ни к чему. Мы спали в лесистой низине, окружавшей владения Сериана, тянущейся почти до самого Сен-Тибери. Я уже была дома.

Мы пришли туда не со стороны города, не через мост и заливные луга. Я провела их домашними пастбищами, откуда мы сразу попали на овощные грядки, которые я оставила девять сезонов назад, не успев даже бросить последний взгляд на них.

Нано радостно фыркал, почуяв под ногами намытый рекой торф. Его лишь несколько смутило, что никто из женщин не выбежал нам навстречу, что куда-то подевались все гуси и не слышно поскрипывания колеса.

Я опустилась на колени перед членами моей семьи.

Могилы их находились в довольно заброшенном состоянии, это были маленькие холмики, сквозь которые проглядывали очертания скелетов; одни лежали на боку, другие на спине с расставленными ногами, едва присыпанными землей. Через каждый из скелетов пышно проросла крапива и сорная трава, обычно появляющаяся там, где земля достаточно сырая. Женщины, принадлежавшие к моей семье, лежали мертвые так, как их расшвыряла жизнь.

Батюшкин холмик отличался от остальных. Батюшкин холмик был похож на могильный курган, это было нечто вроде Алариха в миниатюре. Именно его лицо вспоминалось мне, заставляя комок подступать к горлу, именно лицо этого великана, который хотя и не зачал меня, но был мне настоящим отцом. С тех пор как умер батюшка, я видела смерти многих мужчин и готова свидетельствовать: никому не удалось умереть так же достойно. Да и в жизни ему тоже не было равных.

Жиббю с угрюмым видом околачивался возле захоронения, а рядом так же мрачно прохаживался Немой. Я ненавидела Горбуна за его хмурый вид, и еще сильнее за то, что он строил из себя могильщика шести самых дорогих мне людей. Впрочем, это было не более чем вспышкой безумия, порожденной горем.

– Могу я что-то сделать для них, Перроннель? Может быть, поднять их и перенести к святому храму?

Бедняга Жиббю. Я ответила ему так, как отвечают звери, – ощерившись.

Оскорбленный моими плохими манерами, он отвернулся.

Вернуться к застарелой скорби – это все равно что еще раз погрузиться в то же самое сновидение. Не успела я остаться одна, обойдясь с Жиббю столь недостойным образом, как подверглась нападению огромного кабана, секача с белоснежными бивнями, который до того рыл носом землю в диких зарослях фасоли, вьюнка и мимозы и наверняка вскоре учуял бы моих родителей, не потревожь мы его во время трапезы. Он двинулся на меня, яростно ощетинясь, рослый, как полугодовалый жеребенок, лоснящийся от жира и неистовый, словно племенной жеребец.

Кабаны с бивнями встречаются довольно редко, но если один из них укусит вас за бедро, зубы его проделают в вас дыру, достаточную, чтобы через нее вывалилось сердце.

У этого кабана, как я уже сказала, были бивни, изогнутые, точно у слона, а кроме того, из паха его тоже торчал шип, такой же гладкий и твердый, как все, что мне доводилось видеть на рыцарских турнирах.

Он подошел ко мне, раздувая ноздри, порозовевший как-то по-особенному – так розовеют животные, имеющие в спокойном состоянии светлую окраску, когда чуют запах крови. Клянусь, в тот момент, когда мы стояли друг против друга, я увидела Раймунда де Брусса у него за спиной. А потом, поскольку девушке следует опасаться подобных самцов, я отпрянула в сторону прежде, чем он успел вырвать из меня кусок мяса.

Он повернулся, но не так, как поворачиваются быки, а скорее как кошка, забавляющаяся с мышью, и плюхнулся на спину, точно хотел придавить меня своим весом. Конечно, я снова отскочила, но зубы его сделали решето из моей юбки, оставив меня с такой же прорехой, как у Валентина, в то время как один из его клыков полоснул меня по бедру.

Я лежала, не столько истекающая кровью, сколько покрытая синяками, в ожидании, что это чудовище вот-вот сожрет меня. Вряд ли можно изображать из себя ковер для свиньи и выжить, чтобы затем рассказать об этом.

И когда он уже положил голову на мой бок, я почувствовала, как чья-то тень накрывает меня. Это был Жиббю.

Горбун имел при себе меч, но протянул кабану руку, словно предлагая ее съесть. Однако, набросившись на нее, чудовище обнаружило, что заглотило не левую руку Жиббю, а клинок, почти не уступающий ей по длине. Я сразу вспомнила батюшкины слова: «Когда медведь хватает тебя зубами за руку, не пытайся ее вырвать. Протолкни ее дальше… Протолкни по самый локоть и ухвати его за язык!» Жиббю был мужчина того же склада, что и батюшка. Он мог нанести удар, оставаясь при этом спокойным. Правда, он носил здоровенную шишку на спине. И я скорее согласилась бы поцеловаться с попугаем.

Он, залитый спереди кровью, поднял меня с земли и какое-то время держал на руках. А потом показал мне язык чудовища и другие части его тела, которые отсек ему мечом через рот.

Сам зверь лежал напротив батюшки, и я не знаю, кто из них был внушительней в размерах.

– Славная голова для жаркого! – сказал мой спаситель. – Славные голова, зубы и бивни. Но мы его лучше запечем.

Кабан этот слишком стар, чтобы готовить его на открытом огне.

Жиббю никак не мог унять дрожь. Он был ранен. Мы, не теряя времени, наложили себе повязки. Я говорю себе, потому что у меня кровоточило место, к которому не позволялось прикасаться ни одному мужчине, и, хотя женщина часто промывает мужчине раны, полученные в бою, Горбун тоже не подпустил меня к своей.

Затем мы вошли в дом.

– У меня не было времени натягивать тетиву на лук, – сказал он.

Немой проследовал за ним с таким кротким видом,