Разорение Лангедока - Майкл Болдуин

Я соорудила нечто вроде очага, а возле него сложила в ряд мокрый валежник, непригодный для костра. Настелила сверху слой веток, укладывая их наискосок по отношению к нижним, затем набросала листьев, не разбираясь, мокрые они или сухие, свежие или прошлогодние, и перетащила Немую на это ложе. Потом улеглась рядом и крепко ее обняла, чувствуя, что тело мое жаждет ее тепла, в то время как она умирает без моего. Мы прильнули друг к другу, наподобие пастухов, спасающихся от снежного бурана, как будто хватаясь за последнюю надежду.

Иногда она лепетала что-то, тяжело вздыхая. Каждый раз, когда она начинала метаться во сне или облизывать губы, я тянулась за бочонком Жиббю и вливала ей в рот немного влаги, не задумываясь, что это: вода из ручья или роса. Рана убивает человека, если оставить ее без воды – я слышала об этом от воинов. Ну что же, в таком случае следует напоить новоиспеченную женщину.

Вы можете как угодно назвать надетую на мне вещь: юбкой, блио или рубашкой. Правда же состоит в том, что эта ночная сорочка свободно болталась на шее и была слишком коротка, чтобы приседать в ней на корточки. К моему удивлению, во время одного из самых сильных приступов горячки Немая прижалась губами к моему правому соску и стала его посасывать.

Она делала это, приходя в сознание, и я, чувствуя, как страстно приникла к моему телу едва живая бедняжка, подумала: «Это и вправду конец. Расставаясь с жизнью, она словно ребенок, ищет утешения у матери». Я ласкала ее, вбирая ее тепло, в то время как она впитывала лишь мои духовные силы, потому что у девушек не бывает в груди молока, и для меня всегда оставалось загадкой, почему молодые мужчины сгорают от желания прильнуть к ней губами.

Тут я услышала, как в лес въехали всадники. Я лежала едва одетая, обняв подругу, в которой чуть теплилась жизнь, а в это время где-то совсем рядом раздавался топот конских копыт.

Она приоткрыла один глаз и улыбнулась мне, но с каким-то отсутствующим выражением. Так улыбаются измученные болезнью люди.

– Назови мне свое имя, – прошептала я. Не могли же мы хоронить неизвестно кого, а слово «Немая» не очень-то подходило, чтобы начертать его на дощечке или высечь на каменном надгробии.

– Гийометт, – выдохнула она еле слышно.

– Гийометт, а дальше?

– Митуш.

– Митуш? – переспросила я тоже приглушенным голосом, опасаясь всадников. – Это что, шутка?

– «Нитуш» звучало бы еще смешнее. – Она опять забылась сном у меня на руках.

Оставалось лишь радоваться, что она уже выпустила изо рта мою грудь к тому моменту, когда лошади наконец отыскали нас.

– Моя кобыла терпеть не может эту твою гладкую штуку, – пробурчал Жиббю за моей спиной. – Теперь у меня есть еще два скакуна, оба жеребцы. Немую положим на мою кобылу, а то эти двое слишком норовистые и править ими непросто.

Он пригнулся под ветками, роняющими на землю дождевые капли, оглаживая, успокоил Нано и свою кобылу, встревоженных появлением особ мужского пола, и стреножил новых лошадей. Затем бесцеремонно наклонился к моему чаду и стянул с него свой плащ.

– Я замерз, – пояснил он. Смерть – довольно холодная штука, если она случается под дождем.

Жиббю снова ушел куда-то, оставив меня в смятении, наедине с подопечной, к тому времени очнувшейся и не сводившей с меня тяжелого взгляда. Обратно он вернулся с двумя тюками, набитыми всякой всячиной: латами, кольчугами, онучами, рубахами.

– Встретил пару каких-то дурней с крестами, – пояснил он. – Лошади у них в красных попонах с золотыми львами.

– Люди де Монфора.

– Или его сына. – Он ногой разворошил сверток с амуницией. – Прожарь-ка хорошенько блох, что прячутся в швах. Нужно поскорее найти пристанище для нашей раненой, а я не собираюсь делить кров с женщинами, у которых зуд по всему телу.

Плащи покойников украшали воинский крест и герб де Монфора, и я без сожаления швырнула их в огонь, превратив в пепел добротную льняную ткань.

– А где прежние владельцы плащей? – спросила я.

– Там, где лишь Господь их отыщет, да и то не раньше Судного дня. И вид у них соответствующий – одному Богу под силу опознать их нагие тела.

Я подумала о Гийометт, нашедшей утешение на моей груди, и слезы жалости об умерших навернулись на глаза.

– Благодари Его за дождь, – сказал он. – Имея в руках меч вместо лопаты, я все-таки захоронил их достаточно глубоко.

Я догадалась, что зарыты они без стрел, потому что из колчана его по-прежнему торчало три древка, пропахших свежей кровью.

Мы не нашли, где приютиться, вплоть до самого Капестана, но Гийометт явно пошла на поправку – то ли вода стала тому причиной, то ли тепло, исходившее от лошади. Люди де Монфора исправно получали провиант, а потому мы втроем досыта наелись кашицей из недоваренной овсянки. Еще больше обрадовал нас с Жиббю найденный у крестоносцев хлеб. Зачерствевший, явно выпеченный не женщиной, он тем не менее показался нам вкусным, особенно если запивать его водой.

– Вода замечательная, – отметила Гийометт. Она медленно выговаривала слова и упорно продолжала замечать лишь Жиббю. И теперь, когда открылось, что она женщина, делала это еще более демонстративно.

– Еще бы – я зачерпнул ее из оврага с лягушками и головой падшей лошади.

Больше она не пробовала заговорить, даже когда ее привязывали к лошадиной спине.

Дождь уже стих, но Капестан и без того постоянно окутан туманом. Мы с Гийометт, низко пригнувшись к лошадям, скакали мимо низко склоненных веток, словно обсыпанных солью. При виде белой травы Нано фыркнул и мечтательно посмотрел на далекий горизонт.

В Капестане, далеко в стороне от здешнего замка, на границе обжитых земель и дикого пространства с непроходимыми болотными топями, стоит сарай. Попав сюда, Жиббю повел себе еще осторожнее. Прежде чем зайти внутрь, он какое-то время топтался на месте, потягивая себя за бороду, словно опасаясь, что здесь его помнят совсем в другом обличье.

Вышел Жиббю уже через другую дверь.

– Я оставил хозяину в залог жеребца и продал свой меч, – рассказал он, – а также заручился обещанием, что за мечом последует нож. В нашем распоряжении чердак с лазом, столоваться будем у хозяина, но кормить лошадей придется самим. Вполне приличные условия. – Он взглянул на Гийометт безо всякого интереса, без малейшего чувства. – В том случае, если силы ее не восстановятся, у нас останется еще один жеребец для хозяина. Достаточно отдать Галке лошадь, и он решит, что его произвели в