Разорение Лангедока - Майкл Болдуин

– Дальше, – подстегивал нас Жиббю. – Еще дальше.

Мы стали продираться сквозь густую чащу, сквозь ветви, оставляющие на наших телах синяки, сквозь листья, хлещущие нас своими черенками. Место было совершенно диким. Этот лес не вырубался столетиями, если его вообще когда-либо рубили. Здесь Жиббю опустил Немого на землю. И едва он сделал это, как с неба, совершенно безоблачного в тот момент, когда я в последний раз смотрела на него, полился дождь.

– До рассвета осталось два часа, – сказал Жиббю. – Примерно столько времени у меня и уйдет, чтобы развести огонь.

Я потрогала рану Немого. Она проходила вдоль правого предплечья и глубоко рассекала мякоть плеча. Рана кровоточила, но, как я полагала, не из главной артерии, иначе бы у нашего друга давно бы вытекла вся кровь до последней капли.

Мне больше не было нужды ощупывать рану, потому что этот дьявол Жиббю сумел добыть трением огонь буквально из ничего, и теперь у нас появился свет на то время, пока дерево оставалось сухим.

При свете занимающегося костра рука моя нащупала, а глаза увидели то, о чем разум мой уже начинал догадываться, когда я обхватила Немого достаточно крепко. Гладкая кожа, подбородок без признаков растительности не стали для меня открытием. Маленькая, но, без сомнения, женская грудь означала, что если я обхаживаю гермафродита, значит, Немой и в самом деле гермафродит. Я не раз видела Немого в своих снах и теперь знала, как их истолковать. Женская грудь не может быть ночным кошмаром, даже если она находится на теле мужчины. Но тогда Немой не мужчина, и я могла бы в этом убедиться, стоило только пойти дальше в своих изысках, однако подобное любопытство граничило бы с похотливостью.

Жиббю подержал конец меча в огне, раскаляя его докрасна. Затем он повернулся, чтобы прижечь плечо Немому, очистить рану и остановить кровь.

Немой истошно вопил, рыдал, и, казалось, напрягался, стараясь вспомнить слова, забытые им еще с колыбели.

– Нет… не жги меня! – вырвалось вдруг у него. – Не жги! – повторил он некогда утраченным женским голосом, постепенно возвращавшимся к нему. – Пожалуйста, не дотрагивайся до меня этой штукой, – молила теперь уже она.

Жиббю выругался.

– Я молю Христа, – сказал он. – Молю дважды. – Сначала вот о чем. – Горбун указал на мерцающее лезвие меча. – У нас нет воды и не во что ее набрать, но я не позволю, чтобы рана твоя загнила. – Он задрал свои одежды и помочился на меч, как будто забыв, что перед ним две женщины. – Некоторые считают, что кровь размывается водой. Но я говорю, что понадобится целое ведро крови, чтобы восстановить в твоем теле должную температуру. – Он вылил на металл вполне достаточно, чтобы охладить его. Покажите мне мужчину из Лангедока, который не способен на это. Затем Жиббю убрал и то, и другое оружие и продолжил: – А вот о чем была вторая моя молитва. – Он провел рукой по шерсти на животе своей лошади и достал оттуда седельный бочонок. – Слава богу, если лошадь моя нагружена живой водой, а не котелками.

В этот раз Немая закричала еще надрывнее, потому что Жиббю плеснул спирт на раненую руку, плечо и молодую грудь. Она тут же лишилась чувств да так и не пришла в себя, даже когда он влил немного спирта ей в рот, и мы, поделив на двоих, допили остатки.

– Ты мог бы не допустить всего этого, – сказала я.

– Я не знал, что это женщина, – проворчал он. – Я женился бы на ней уже за то, что она умеет так держать язык за зубами.

– Я имела в виду совершенно другое, – запротестовала я, обрадовавшись, однако, что с его стороны не было обмана. – То, что случилось на мельнице. Ты мог бы подстрелить остальных, пока они проходили в дверь.

– Я заметил среди них аббата Беранже и остановился в нерешительности. А при виде Этьена де Сервиана вообще снял тетиву с лука.

– Один из них осенял крестным знамением другого, побуждая присоединиться к крестовому походу. Оба – друзья де Монфора. Так стоит ли их щадить?

– Есть люди, в которых я никогда не стреляю. – Жиббю встал, не выпуская из рук бочонок. – Ей понадобится вода, – сказал он, показывая на Немую. – Я сейчас наберу.

Вот единственный ответ, которого я от него добилась. Какие чувства должна была я испытывать в этот момент? Мало того, что Сервиан направил по моему следу крестоносцев. Беранже, местный аббат, тоже хотел меня схватить. Неужели за тем, чтобы сжечь как ведьму?

А ведь мой отец когда-то молол для него зерно.

Песнь восемнадцатая

В которой молитва прерывается мечом, в то время как Дева вспоминает, что женщина может быть шалуньей, не причиняя вреда ни Богу, ни мужчинам

– Нам понадобится лошадь, – сказал Жиббю.

Два года назад, когда Безье перестал существовать, можно было отловить сколько угодно лошадей без всадников прямо в поле.

– Мы поступали так трижды, и каждый раз нам попадались крепкие животные.

– Теперь таких уже не найдешь.

Мы стояли в своем укромном пристанище, глядя, как в дождливом небе занимается заря, и дождь, просачиваясь сквозь листву, превращает покрывавшую ее пыль в жидкую грязь, стекающую на землю. Грязи к тому моменту набралось достаточно, потому что почву все еще сковывала твердая запекшаяся корка, порожденная засухой и зноем, и вода бежала поверх нее, образуя топь глубиной в дюйм, в которой бедняжка Немая вполне могла замерзнуть или утонуть, даже если бы ее миновала смерть от сильного кровотечения.

Жиббю натянул тетиву на лук и ощупал стрелы. Их оставалось три.

– Отделить человека от лошади и лошадь от человека – дело нехитрое, – вздохнул он. – Вся сложность в том, чтобы угадать: какого человека от какой лошади. Я ведь не Бог и даже не судья и, конечно же, менее справедлив, чем любой из известных мне экзекуторов. – Он снял плащ и завернул в него безгласное существо, до сих пор не очнувшееся. – Быть может, у меня уйдет на это четверть свечи. Может, целый день. Если потребуется целый день, то это существо умрет.

Он вышел из мокрой чащи, не сказав ни единого утешительного слова на прощание. Я же осталась стоять под ветвями, склонив дрожащее тело над костром и подкладывая в огонь куски сухого дерева, сложенные кучкой. На мне не было ни плаща, ни мантильи, ни верхней юбки – ничего, кроме легкой сорочки, в какой обычно спят в летнюю пору. Глядя на умирающую Немую, я думала, что обязательно укрыла