Разорение Лангедока - Майкл Болдуин

На осле, что нес сундук с Железноликим, никакой другой поклажи не было, зато на пять остальных несчастных животных взвалили теперь вдвое больше прежнего. Таким образом получилось семь пустых корзин, в которые мы убедили забраться семь обреченных на смерть женщин, а еще три шли рядом, готовые воспользоваться корзинами, в которых прятались мы сами, как только они освободятся. План был крайне рискованный, но ничего лучшего не пришло мне в голову.

Монастырские покои были увешаны рясами, ризами, накидками с капюшонами и плащами самого разного покроя, и все это мы понесли в руках. Быть южной монахиней – все равно что объявить себя еретичкой; но я знала: если только женщины не решили бесповоротно взойти на костер, можно уговорить их отречься от своих взглядов.

В этот момент нам оставалось лишь, собрав все свое мужество, довериться Жиббю, направлявшемуся прямо к костру.

– Ты кто такой, парень? – послышался голос.

– Уборщик трупов.

– Трупы мы сжигаем прямо здесь.

– Тем самым оскверняя священные угли, несущие кару? Шестеро уже умерли по дороге сюда, от старости или от страха – кто знает? Я сбросил их тела в ущелье, и тем самым сохранил в чистоте ваш костер. Брат мой, будучи добрым христианином, ты должен предавать огню только живых. Сжигание мертвых противоречит канонам Святой Церкви.

– Проходи, друг мой.

К счастью, здесь не было горожан, которые тут же распознали бы в Горбуне чужеземца, жители же предместий, которых не пригнали на сожжение, отправились к роднику утолить жажду.

– Держи себя в руках, моя Перроннель, – услышала я шепот Горбуна. – Совершенных сожгут первыми. Они отважно поднимаются на костер.

Я было испытала потрясение, увидев столько смертей – даже сквозь прутья корзины, даже несмотря на то, что не раз была свидетельницей подобных сцен. Запах тоже был не из приятных. И все-таки Железноликий не дал мне выпрыгнуть из корзины еще раз, прошептав из своего сундука:

– Они сами это выбрали, Перроннель. Они предпочли смерть.

Конечно же, выбор за них сделал тот, кто зажег костер, но была в его словах и доля истины, поэтому я не стала их оспаривать. По крайней мере, я не слышала не то что криков, но даже слабого писка, подобного комариному, потому что жаркое пламя моментально опаляло голосовые связки попавшему в костер. Другой вопрос, терял ли он вместе с облезающей кожей чувство боли.

Они входили в огонь один за другим. Костер был разведен не во впадине, а на возвышении, напоминавшем алтарь. Совершенные, держась за руки (так, по рассказам Жиббю, они поступали и раньше), храбро подходили к груде пылающих поленьев и поднимались на костер.

В этот момент я отправила вперед Немого, прятавшегося до сих пор в корзине, чтобы он провел нас к месту, где происходило это чудо. Железноликий выбрался наружу при помощи Жиббю, опустившего его сундук на землю, и теперь, вероятно, являл собой весьма необычное зрелище для тех, кто недостаточно твердо уверовал в чудо Воскресения. Видимо, именно он побудил жителей Минервы рассказывать впоследствии о трупах, которые восстали из могил, противясь происходящему. Поскольку старина Жестяные Ноги носил на себе белый герб крестоносцев, его появление из гроба не создало дополнительных сложностей.

Жиббю поместил двоих детей на прежнее свое место и еще двоих – в корзину Немого. Я же оставалась в коробе, поскольку считала, что время встряхнуть моими локонами еще не наступило.

Вокруг нас в великом множестве толпились крестоносцы. Грубо подталкивая вперед осужденных на смерть, они старались не упускать из виду тех, кто уже горел в костре, особенно женщин.

– До чего же красиво вспыхивают длинные волосы! – поделился один из них своим восторгом с Жиббю, да так, что голос его раздался прямо у меня над ухом.

Жиббю сплюнул. Горбунам дозволено плеваться, даже разговаривая с воинами. А потом, повернувшись так, чтобы его больше никто не слышал, прошептал прямо в корзину:

– Если не остановить этих зверей, они вскоре примутся сжигать не только Совершенных, но и всех подряд.

– А что с Немым? – спросила я Железноликого. – Что-то не видно этого дьявола за работой.

Наверное, в сундуке он чувствовал себя лучше.

– Различие между Богом и дьяволом определяется тем, по какую сторону пламени ты стоишь.

– Ерунда.

– Еретики – это люди, которые горят. Христиане – это те, кто наблюдает, как они это делают. Все очень просто.

А потом я услышала их и почувствовала тот запах. Принюхайтесь к запаху сжигаемого человека, и он не скоро выветрится из вашей памяти. Послушайте крик ребенка, лежащего между вязанками хвороста, – ручей никогда не зажурчит для вас с прежней веселостью, и у вас пропадет всякое желание внимать разговорам о Боге.

– Тише, – прошептал Жиббю. – Старина Рот на Замке занят своим делом, а Симон де Монфор и папский легат Альмарик стоят совсем рядом с твоим ослом.

Я вся обратилась в слух, стараясь понять, что происходит снаружи.

Конечно, можно лежать в корзине, навьюченной на осла, слыша лишь поскрипывание его ребер. Однако сожжение еретиков – дело нешуточное, и я надеялась, что смерть, подобно выпивке, развяжет языки и кто-то непроизвольно обмолвится об истинном положении вещей.

Пока же Симон де Монфор и сизоносый Альмарик бормотали нечто совершенно неразборчивое, и звуки, издаваемые папским легатом, в реве бушующего пламени казались не громче чем шелест крыльев летучей мыши.

Насколько я могла судить, старший де Монфор не проронил ни слова. Это было вполне в его характере – сохранять молчание, если сказать нечего.

Самый важный для истории эпизод из всего услышанного мной к тому времени, заключался в следующем: натолкнувшись на один из поясов целомудрия, поставляемых Соломоном из Героны, Мерден был вынужден пойти на попятную.

Теперь уже целую шеренгу женщин подталкивали к огню. Несомненно, это было дело рук негодяев Мердена, которые хватали без разбору всех женщин и детей, рассчитывая получить выкуп или хоть что-то выгадать для себя.

Там было множество простолюдинов из Минервы, людей, добавленных к Совершенным для численности, а также представителей обеих этих разновидностей, до того не один месяц спасавшихся бегством от ужасов крестового похода. Сейчас они воплями и жалобными стонами пытались вымолить себе жизнь.

Когда Ублюдок приблизился ко мне, я решила, что момент для нападения настал. Не слезая с осла, я выпрямилась в полный рост, успев при этом ухватиться за меч одного из крестоносцев. Поскольку это был не испанский клинок, оружие оказалось слишком тяжелым для моей ослабевшей руки, и, едва