Разорение Лангедока - Майкл Болдуин

– Но ведь мужчины не покупают подобные предметы в готовом виде, – заметил Железноликий. – Ведь так?

– У меня покупают, – сказал Соломон. – Не будь эта война столь ужасна, мне следовало бы быть благодарным ей. Так или иначе, я славлю Господа за то, что он позволил наставить на путь истинный столько женатых людей, будь то правоверные христиане или еретики.

– Но ведь мужчина предпочитает интимность в том, что касается интимных частей его жены.

– Совершенно верно. И потому я опередил свое время. Интимность – вот что я публично предлагаю на рынке. Если мужчина хочет повесить замок на те самые интимные части своей дамы, ему приходится обращаться к мастерам. Подумайте, насколько это унизительно – посвящать кого-то в свои секреты и делать свидетелями ее позора. Представьте себе, что вы выставляете эти бесценные сокровища на обозрение вашего оружейника, слесаря и кузнеца. А если вы захотите сделать у этого приспособления подкладку, чтобы оградить от неудобства прелести, которыми вы столь дорожите, вам к тому же потребуется мастер, изготавливающий уздечки, скорняк и целая компания белошвей, которые самым оскорбительным образом будут залезать ей под юбку. Куда как лучше измерить в обхват ее задницу собственными пальцами и купить одно из этих маленьких приспособлений у меня, зайдя за конюшню.

– А можно мне взглянуть на эти штуки? – спросила я.

– Только в Минерве. Я распродал взятый с собой товар.

– Так почему же ты до сих пор не в городе?

– Блохи покинули его, – сказал он. – То же самое было в Безье. Трудно представить себе более скверный знак.

– Тогда почему же ты расположился здесь?

– Жду новую партию поясов целомудрия, изготовленных испанскими кузнецами. Вокруг полно крестоносцев, а у меня не часто выдается возможность снабжать товаром целую армию. Тем более гасконцев, которые воюют далеко от дома, а вдобавок необычайно ревнивы и обладают богатым воображением.

Вскоре вернулся Жиббю.

– В Минерве не хватает воды, – сообщил он мрачно. – То же самое было в Каркассоне.

– Ни блох, ни воды. Вот еще одна причина, по которой я здесь.

Жиббю наткнулся на отряд тех самых гасконцев. Его ухватили за яйца и за шиворот и стали выпытывать, еретик ли он. Он сказал, что к еретикам принадлежит только его горб, а удачная шутка для таких парней вполне заменяет пароль. Они как раз заряжали огромную баллисту, пружина которой была слишком тяжела для ее ворота, и Жиббю было предложено либо помочь, либо убираться восвояси. Между делом они рассказали ему немало интересного.

По их словам, городские колодцы обмелели, а в летние месяцы они пересыхали. Однако под стенами бил источник, имевший скрытые подступы.

Симон де Монфор и Ги де Люси не видели возможности взять оборонные сооружения Минервы прямой атакой или даже добраться до них: защитники города были под надежной защитой: где деревьев, где – скал, холмов и оврагов. А помимо того, весь город надежно охраняли гигантские ущелья.

Поразмыслив, они разместили свои камнеметные баллисты и требюше напротив подступов к источнику и постарались похоронить его под страшным шквалом камней. Поскольку боеприпасы имелись в изобилии, единственное, что от них требовалось, так это выкопать одну часть Эро и запустить ею в другую его часть, находящуюся в некотором удалении.

Отважные жители и еще более отважные жительницы Минервы не решались пойти к источнику, чтобы набрать хотя бы горсть живительной влаги, из боязни быть раздавленными, обезглавленными, похороненными заживо или унесенными в преисподнюю градом камней и жерновов для давки винограда. Добраться до источника с бочкой на колесах или хотя бы с бурдюком, навьюченным на осла, и вовсе было делом совершенно немыслимым.

Посему Минерва, точно так же, как и Каркассон, умирала от жажды, а не от дизентерии, которая была только сопутствующим бедствием.

Главным виновником несчастий, постигших город, было чудовищное требюше, которое Симон де Монфор называл Мальвуазиной, а его брат Ублюдок, прибывший сюда, чтобы поживиться остатками награбленного, – Соседкой-Уродиной. Уродина заняла собою склон холма, глядящий на подступы к источнику, и возвышалась такой зловещей громадой, что доведенные до отчаяния жители Минервы вознамерились сломать или сжечь ее. Прошлой ночью они предприняли вылазку, чтобы осуществить свой план.

К несчастью для них, один дворянин из Гаскони в эту ночь страдал от жесточайшего поноса, и в тот момент как раз сидел на поперечине Уродины, используя ее как дуршлаг. Присутствие его оказалось для нападавших полной неожиданностью, он же, застигнутый с задранными юбками, в то время как кольчуга его преспокойно почивала под сенью шатра, поднял такой крик, что к нему тут же сбежались товарищи по оружию.

Вылазка была отбита, и, как только рассвело, Гийом де Минерв попросил противника изложить условия капитуляции. Увидеть гасконца за работой оказалось достаточным для измученных людей, умирающих от жажды, чтобы понять, насколько плодовит он и насколько беспомощны они сами.

Симон де Монфор выдвинул довольно мягкие условия для заключения мира. Гийом их принял. Потом Арнольд Альмарик отверг их, заявив, что папские грамоты должны скрепляться восковой печатью и для этого потребуется зажечь костры.

А посему военные действия продолжались, но очень вяло. Исключение составляли лишь те, у кого имелись основания опасаться, что из них вытопят воск для запечатывания пергаментов папы Иноккентия.

Тем временем Минерва была взята в стальное кольцо.

– Так каким же образом мы туда попадем? – спросил Железноликий.

– Мы подождем, пока город падет, а потом станем помогать людям, чем сможем.

– Многим понадобится наша помощь, – заметил Жиббю.

– Город полон еретиков, и папский легат Альмарик собирается под каждым из них развести костер.

– У меня есть к тебе одно предложение, – сказала я Соломону из Тероны. – Мы одолжим твоих ослов вместе с их вьючными корзинами и коробами, а в залог оставим своих лошадей.

Соломон произвел подсчеты на арабских бусах и сказал:

– Что же, залог вполне достаточный. Но, конечно, я хотел бы получить что-нибудь сверху.

– Как насчет колдовского плаща? – предложила я.

– Плащ Раймона де Брусса? Да он стоит целой вереницы ослов.

Я достала из седельной сумки ворох дурных сновидений, которым стал для меня этот плащ. На вид он был великолепен, даже Констанс де Кулобр не смогла бы сшить вещь более искусно. Теперь успех сделки был предрешен.

– Ты так и не сказала, каким образом собираешься попасть в Минерву, – проворчал Жиббю.

– Перроннель будет изображать из себя пояс целомудрия.

Железноликому принадлежал этот голос или карлику? А может быть, ослу?

Все ночь мы провели в этом лесу, деля густые заросли с шестью ослами, четырьмя лошадьми и Соломоном из Героны.

Большую часть времени я провела, борясь со сном и стараясь по разговорам