Разорение Лангедока - Майкл Болдуин

Я отказалась надеть его.

– Мне и так хорошо. – запротестовала я.

– Надень его, Перроннель, – уговаривали меня друзья. – Завернись в его горячие фантазии. Они послужат тебе, пока мы не купим добротную одежду из льна и шерсти. Взгляни на эту вещь не как на плащ колдуна, а как на военный трофей. В этом качестве он не причинит тебе вреда.

И все-таки он немало навредил мне. Он поставил меня на грань безумия. Каждый день, пока я носила этот плащ, мне виделись языки пламени в небе, вращающиеся солнца, а то вдруг становилось темно от пролетающих в вышине овечьих голов. Каждую ночь, что я укрывалась им, василиски со змеиными чреслами овладевали мной, меня насиловал Собачья Шкура, переселившийся в труп, кожица высохшей крапивы пронзала меня, обжигая тело, в меня вторгался соломенный человек с просом и чертополохом.

Нося плащ Раймона, я носила и бремя его проклятия. Мне оставалось только молиться, чтобы, обзаведясь собственной одеждой, я смогла избавиться от этого безумия.

Песнь двенадцатая

В которой Дева снимает осаду города и побеждает тысячу лошадей

Я видела моего Фантома ясно, словно петушиную грудную косточку, и все-таки он ускользнул с моего блюда. Так же как и карлика, который сделал так много, чтобы спасти меня. Было бы лицемерием притворяться, что я не строила всевозможных теорий на сей счет, особенно теперь, когда доспехи Железноликого пришли в движение и заключали в себе его голос, а возможно, и карлика тоже.

Что же до Фантома, он так и не разделил со мной одеяла; даже в самые суровые, холодные часы из тех, что я провела в лачуге, он лишь вторгался в мои сны отдельными частями тела, преимущественно языком. Теперь, снова оставшись без Фантома, я вспоминала его слова, произнесенные в одном из последних моих снов. Он говорил о Минерве. Клан де Монфора вторгся в окрестности Минервы и блокировал город. На нас снова надвигался Сезон Костров. Перерыв в моей войне с крестоносцами слишком затянулся.

Едва спустившись с горы, я узнала, что за мою голову назначили цену, и поэтому не осмеливалась широко пользоваться свободой. Приобрести одежду и лошадей оказалось делом нелегким. Ля Мамлон была слишком беременной, чтобы заниматься распутством ради лошади. Что касается Девушки-Рыбы, то с деревенскими парнями ее штучки не проходят. Вряд ли у кого получится выудить у крестьянина деньги и вовремя улизнуть. Ему нужно собственными глазами увидеть, что у коровы родился теленок и она дает молоко, прежде чем он поделится с вами хоть четвертью зернышка. Пришлось Жиббю выиграть состязание лучников в Лезиньяне, а Немому показывать разные фокусы с монетами горожанам.

Я отправила ля Мамлон на высокогорные пастбища в Пиренеях. Учитывая ее беременность, прогулка ей предстояла нелегкая.

– По крайней мере, у нее будет вдоволь травы, – заметил Железноликий или голос, обитавший в его доспехах.

Виолетта пошла вместе с ней. Наверняка мужчин там сейчас не было – они погнали овец на дальние выпасы, поэтому эта парочка могла исповедовать добродетельный образ жизни.

Я же осталась в обществе троих друзей, которые находились при мне с тех пор, как я покинула мельницу. Я говорю «друзей», потому что не могу подобрать другого слова. Я говорю «троих», потому что не знаю, за скольких мне считать Железноликого.

Прошел уже год с тех пор, как погибли мои родители.

Минерва считалась таким же неприступным городом, как в свое время Безье и Каркассон, и у меня возникло сильное подозрение, что он падет довольно скоро. Мы прибыли туда, вернее, попали в пределы его слышимости накануне праздника Святой Магдалины, как когда-то в Безье. Каждому, кто изучает историю Лангедока, следует помнить только одну дату, связанную со святыми, – двадцать второе июля. Недаром этот день называется Днем плакальщицы.

Я говорю «попали в пределы слышимости» потому, что, подходя к Минерве, мы почти не видели самого города.

Неприступным его делала не столько высота, на которой он располагался, сколько окружавшие его коварные ущелья. С некоторых направлений вы приближаетесь к нему на расстояние выстрела из лука, прежде чем успеваете хоть что-то разглядеть. А потом перед вами неожиданно вырастают стены с бойницами, и вы обнаруживаете, что отделены от них всего лишь ущельем.

Мы остановили лошадей на безопасном расстоянии, настороженные звуками, доносящимися от осаждаемого города.

При правильно организованной осаде всегда доносится один и тот же характерный звук. Я не имею в виду грохот барабанов и пение труб или стук ножа по блюду, которым сопровождается атака. Я говорю о музыке осадных машин.

Требюше издает звук, знакомый каждому, у кого есть пожилой родственник. Вы слышите агонизирующий скрип, когда он откидывается в кресле, а затем внезапный, но удовлетворенный стук, когда он упирается головой в стену. Звуки же, издаваемые баллистами, вызывают в памяти другой гериатрический концерт. Представьте, как ваша бабушка, кряхтя, натягивает на себя одежду, такую тесную, что ее впору носить четырнадцатилетним служанкам (что они и делают), а потом, напуганная кем-то, делает порывистое движение, и все швы разом лопаются. Именно звуки – натягивание и треск – мы слышали, пока пробирались к Минерве.

Можно лишь благодарить Бога, что у меня такое же острое обоняние, как и зрение. Я поняла, что мы совсем близко от войск, осаждающих город, когда уловила запах свежего хлеба.

– Гасконцы! – воскликнул Железноликий. – Они такие ветры пускают, что их ни с кем не спутаешь!

Мы уже вошли в лес, но все равно свернули с дороги и послали Жиббю вперед, разузнать, что там происходит.

Углубившись в труднопроходящие заросли, я обнаружила, что место уже занято вьючным ослом.

– А я думал, что тебя давным давно сожгли на столбе, – сказал мне осел. – Ты ведь Перроннель из Сен-Тибери, не так ли? На мой взгляд, вид у тебя довольно бледный.

Я узнала голос, но он никак не увязывался у меня в голове с ослиной мордой.

– Соломон, – сказала я наконец, – Соломон из Тероны.

Железноликий и Немой не замечали прежде, чтобы я разговаривала сама с собой, поэтому тут же поспешили ко мне, слегка встревоженные, и именно Немой обнаружил ноги еврея, спрятанные в кроне дерева, и тело, растущее из этих ног.

– Что ты здесь делаешь? – поинтересовалась я. Теперь у меня появилась уверенность, что город падет.

– Продаю пояса целомудрия, – ответил он мне.

– Целомудрия? Уж не хочешь ли ты сказать, что пришел в Минерву с ослом, нагруженными поясами целомудрия?

– С шестью ослами. – В тени послышались жующие звуки, издаваемые остальными животными. – Во времена раздоров на них большой спрос. Немало мужей хотят