Сибирский приключенческий роман 6 - Василий Владимирович Коростелев

– Ой, боюсь, боюсь… Я тридцати отроду, тебе до четвертака ещё сезон. Не об этом я. Может, не поймёшь, только не вижу я перспектив в жизни своей. Настроя назавтра нету, просто, думаю, будь, как будет, там уже подстроюсь. Всё вокруг меня лопается и осыпается яблоками спелыми, бери, жри… самая радость, самый сахар. Ан нет, не хочу вдруг и наклоняться надоело, кланяться, вернее. Помню, салагой был, мать мандаринку под ёлку в пим спрячет – в шортики от счастья пискал, стихи про Деда Мороза читал полночи. Батя шубу белую вывернет, бороду из ваты сладит и под окнами огонь бенгальский зажгёт, на свет – машинку в коробке или юлу какую, помню положит аккуратно, чтоб его не узнал, и уйдёт в темноту. Верил! А сейчас, думаю, уже ничему не удивлюсь и мало какому подарку обрадуюсь. Потерял замануху и радость сказки, а в реалии жить не научился и трудности не решаю, а обхожу, точно на «Буране» намёты снежные. Ладу вон люблю, но всё одно оттолкнул – а она… – Я вдруг опомнился и посмотрел на Веньку, слышит – нет?

Тот, будто йог под дождём, сидел с закрытыми глазами, прижавшись к горячим брёвнам парилки, не подавая признаков жизни. Но только вытащил из таза веник, помахав им над полком, проверяя готовность, Венька открыл глаза и неестественно громко и как-то торжественно проговорил.

– А я в городе у цыган кольцо купил, обручальное. Рита обещала после праздника приехать, предложение сделаю. Ответ подожду до весны…

Я, разозленный своей неожиданной исповедью, зло переспросил:

– Она же замужем, ты что, не въезжаешь, муж у неё, – и, не придумав более весомого аргумента, – спят они вместе, без одежды!

Он, обвязывая себя полотенцем, упрямо повторил: «Не страшно, я тоже с кем-то спал. Только я люблю её, по-настоящему, как жизнь! И не имею права поступить по-другому, она же мне поверила…»

Он наконец справился с полотенцем и, заступив в сланцы, закончил:

– Парься, я в хате обсохну, после схожу обмоюсь…

Я ничего не смог ему ответить, вдруг поняв, что именно так должен был себя вести с Ладой… именно так!

Новый год встретил у родителей и сразу пошёл в клуб, где собрались много таких же бесхозных, как я. Завклубом Ромка Салют, мой одноклассник, ставший культработником по случайности и полюбивший эту должность за возможность веселиться, получая за это деньги, увидев меня, обрадовался.

– Молодец, что припёрся, Киря. Давай в конце концов отдохнём, как люди, и прогоним этот собачий год, давай?!

Я был согласен. Ромка протащил меня в гримёрную, где был накрыт большой стол и собралось довольно много народа, «которым можно»!

Сначала мы поднимали тосты по-тихому, закусывая и выходя по одному через сцену на танцплощадку. Через час, уже раскрыв все двери, двигались гуртом через фойе, громко радуясь Новому году и сетуя, что стол далеко. Поняв, что тратим много времени зря, перетащили стол в зал, удивляясь, почему не сделали так сразу. Опять же, решив не обижать уходящий год, вывалившись из клуба, сняли с цепи у бабки Волковой огромного пса помесь добермана с волкодавом, сначала зажав того в сугробе и влив ему в пасть полстакана сладкой девчачьей настойки. Через несколько минут подобревший пёс пошёл с нами в клуб, где продолжал пить и лаять песни на сцене. Потом всё же вырубился и, спящий, был помещён под ёлку, на мягкий ватный снег.

Через несколько минут боящийся «пьяной агрессии», но уже с кровяным носом, Окулин Генка, скотник и хохмач, забравшись на сцену, предложил продолжить веселье.

– Люди и господа. – Он стёр сочившуюся из носа кровь, подождал немного и, увидев, что на него смотрят, продолжил: – С годом Свиньи вас, товарищи!

Переждав смех и ощупывая, вдобавок к разбитому носу, назревающий синяк под глазом, подбирая слова, продолжил:

– Сам обалдел, как узнал. Собаку мы ублажили, предлагаю взбодрить столы и привезти сюда виновницу года наступившего – свинью. У меня есть, Дося звать, как порошок, только пахнет вкуснее!

Разгорячённый народ обрадованно заорал в полном согласии.

Пока женщины приступили к обновлению столов, сам Генка и трое помощников, взяв десять бутылок пива на «уговоры», исчезли в праздничной темноте деревни… Мы, не веря в удачный исход предприятия, – всё же свинья не собака, ей сколько надо выпить?! – продолжали гулять…

…Проснулся я от громких вспышек боли в голове и, перетерпев тошноту, открыл глаза. Я и ещё несколько «бесхозных», спали на сцене, постелив на полу оторванный тут же бархатный занавес.

Внизу по танцполу бродила пятнистая пьяная свинья в завязанном поперёк пуза дедморозовском кушаке с нарисованными гуашью бровями и щеками. А под ёлкой, пластом, лежала бедная собака, болеющая, как и мы, с похмелья.

Салют, тоже приподняв опухшую рожу, с удовлетворением констатировал: «С Новым годом!»

Первого января опохмелялись! Волковой, у которой украли собаку, долго объясняли, что «та сама пришла». Повезло, что на праздник была закрыта контора и бабка не смогла вызвать милицию. Но, как ни странно, собака не хотела добровольно уходить из клуба, и, только угостив гостью пивом, мы смогли увести её домой. Самой старушке я наложил полмешка рыбы, после чего она наконец пообещала не обижаться.

Свинью, привезённую в клуб на рыбачьих нартах, обратно домой гнали самоходом, вызывая у людей законный радостный ажиотаж. Однако разозлённая Генкина жена не позволила «немного посидеть за праздник» и не пустила нас в дом. Не слишком расстроившись, выпили понемногу в сарае, прямо около измученной хозяйки года. На обратной дороге в клуб меня с Ромкой, на счастье, перехватил Венька и, загрузив в нарты, развёз на «Буране» по домам.

Оказавшись в материнских руках, я, моментально ослабев, уснул, как дитя, на сутки. На работу за меня поехал Венька.

Придя в себя третьего, обнаружил, что на Новый год звонил домой Ладе. Уже вечером, сменив Веньку, к которому приехала Рита, не сумев сдержаться, повторил вызов и через несколько секунд услышал знакомый голос.

– Алло, здравствуйте, Иосифа нет дома.

– Лада, здравствуй, это я, Кирилл, узнала?! С Новым годом!

Телефон секунды помолчал и, словно добрый волшебник, продолжил, наполняя душу радостью.

– Спасибо, Кирилл… Мы тебя тоже поздравляем, счастья, любви!

– Мы это кто?

– Я и дочка. Лида. Она уже всё понимает, и вот сейчас тебе в трубку улыбается…

Я услышал в трубке детское гуление, моментально почувствовал запах, словно увидел лицо ребёнка, своего ребёнка!

– Лада, Ладочка… Я люблю вас, вы мои родные, я заберу вас скоро, счастье…

– Не надо, Кирилл. Не мучь нас. Выбор же сделан, и сделан тобой. Сейчас наговоришь – мучиться будешь, вдруг жалеть? А нам жалость не нужна, пойми. Нас любить нужно, только-то и всего, любить!.. И не звони, муж может обидеться. Хорошо, что его сейчас нет, он своих поехал проведать. Если хочешь, дай телефон. Может, сама когда позвоню, расскажу, как живём.

Я назвал номер и, попрощавшись, долго слушал колющие в грудь гудки.

* * *

К Татарину попали лишь на Рождество. Доехать до острова сейчас проблем не было – техникой более-менее обзавелись. Но, как обычно перед Новым годом, не было возможности собраться в кучу именно тем, кто был немного в теме… Хотя Татарин и не обозначил в записке проблем, но лично мне чувствовалось напряжение, позволяющее кинуть нам клич. В конце концов у него, как и у всех, был пейджер, и он мог буквально за час озадачить проблемой заинтересованных. Но скрытный и довольно хитрый