Вдыхая тень зверя - Евгения Якушина

козни и тем сделался для него опасным. Но он, надо отдать ему должное, сориентировался исключительно быстро и ловко направил наше знание против нас. Благодаря свидетельству госпожи Жемчуговой мы узнали про Герцога, и Горбылев подсунул нам фальшивые записи на стене, придав им вес с помощью вполне реальных документов. Отправленного в расход Балыбу он заменил Строкиной, которую позже по какой-то причине также приказал ликвидировать.

— А что в доме Строкиной делал Янсонс? — спросил Белецкий.

— Не было никакого Янсонса! Был ряженый в костюме горца, которому предстояло пустить дознание по ложному следу. Образ человека в черкеске и папахе, в котором реальный Янсонс явился к Балыбе, оказался таким ярким, что грех было им не воспользоваться!

— А зачем Янсонс приходил к Балыбе?

— Возможно, после смерти Герцога он догадался, кто направляет руку убийцы, и стремился предупредить подельника. Возможно, хотел договориться о показаниях, которых в случае чего следовало придерживаться. Мало ли? Думаю, правды мы никогда уже не узнаем. Да и неважно это…

— Что же было дальше? Горбылев отправил нас в Питер, а вслед — убийцу, да только у того что-то не заладилось и он сам себя подорвал?

— Может, так, — согласился Руднев, — но есть и другой вариант. Фантом последовал за нами по собственному почину, вероятнее всего потому, что рассекретил свою внешность, и волей случая угодил в ловушку, предназначенную для меня.

— То есть вы, Дмитрий Николаевич, считаете, что бомбу в ваше купе подложил кто-то третий?

— Я допускаю такой вариант по нескольким причинам. Во-первых, сложно поверить, что профессионал уровня невидимки умудрился подорваться на собственной бомбе, а во-вторых, во всех известных нам случаях он убивал свою жертву выстрелом из пистолета, и в этот раз ничто не мешало ему поступить точно так же. Да и вообще, взрывы — слишком шумное убийство для фантома, такое смертоносное позерство скорее в стиле эсеров, изначально замысливших всю эту историю.

— У вас и подозреваемый есть?

Руднев неопределенно поводил в воздухе рукой, будто актер, внезапно позабывший роль.

— Я подозреваю Мартынова, — ответил он. — Уж больно глупо он себя вел, да и само его назначение в нашу группу выглядело странно. Скорее всего, он не бесполезный тюфяк, а в прошлом член какой-нибудь боевой ячейки.

— Дмитрий Николаевич, мне кажется, вы перебарщиваете…

— Вовсе нет! Сумятицу с ограблением могли нарочно подстроить. Сыграв роль круглого дурака, Мартынов оказался в моем купе, где оставался без присмотра какое-то время, вполне достаточное для того, чтобы подложить заранее заготовленную взрывчатку в мои вещи, например в саквояж. Стоило бы мне к нему прикоснуться, и случился бы взрыв, но первым его тронул невидимка.

Белецкий болезненно скривился и потер рубец на виске.

— Как же так вышло, что меня перепутали с убийцей? — спросил он, глядя в сторону.

— Когда убийца шел мимо тебя, ты вынул из кармана часы и не успел убрать до взрыва. Их отбросило к останкам невидимки. Труп убийцы был изуродован до неузнаваемости, поэтому, обнаружив при нем часы, Савушкин и остальные решили, что тело твое.

— Но почему люди Горбылева приняли меня за убийцу?

— Думаю, они сопровождали нас в поезде. Ни тебя, ни фантома они в лицо не знали. Зато знали от Мартынова, что при взрыве убийца уцелел, вот и подобрали тебя вместо него. Слава богу, Горбылев тебя тоже не знал.

Больше рассуждать о роковой путанице Дмитрий Николаевич не стал, чтобы не заострять внимание друга на мучительном для него вопросе. Переменив тему, он сухо и кратко рассказал о том, что произошло с ним начиная с того момента, как он возвратился в Москву, и заканчивая его появлением в каморке общежития.

Белецкий выслушал не перебивая, а в конце спросил:

— Когда вы заподозрили Горбылева?

— Слишком поздно, к сожалению! — повинился Дмитрий Николаевич. — Сообрази я раньше, ты бы не пострадал и Анна осталась бы жива. Я совершил самую распространенную ошибку сыщика, нагородил сложностей и наплодил лишних сущностей, а самый простой и очевидный вариант оставил без внимания. Наверное, я бы так и продолжал гоняться за химерами, если бы Горбылев, что называется, не перегнул палку.

Ему следовало, не откладывая, довести до конца сорвавшийся план моего убийства, но он решил, раз уж я выжил, еще немного попользоваться мною и позвать меня вместе с Трепаловым на очередной совет. Он хотел выведать все мои выводы и соображения, чтобы, если повезет, приблизиться к разгадке похищенного венца. А еще ему требовалось дискредитировать меня в глазах Трепалова, дабы подорвать доверие Александра Максимовича ко мне и моим выводам. Тогда он смог бы направлять Трепалова по своему усмотрению, сделав в конце концов козлом отпущения, ответственным за нераскрытую кражу реликвии и убийство дипломата. Наверняка именно поэтому вся ответственность за безопасность фон Пресслера вдруг оказалась переложенной на плечи УГРО.

Горбылев знал, что самый скользкий момент в наших с Александром Максимовичем отношениях — моя дружба с Терентьевым. Эту карту Горбылев и разыграл, внезапно поведав нам о несгоревшей в печи Янсонса записке и о несостоявшемся отъезде Анатолия Витальевича. Трепалов, и так питавший недобрые подозрения в отношении Терентьева, сразу и без оглядки поверил в его виновность. По сыскной неопытности и революционному романтизму он не обратил внимания на странности: почему Горбылев до этого ни разу не упоминал Терентьева и почему записка не нашлась при первом досмотре? Возможно, и я бы списал все это на излишнюю секретность и неумение чекистов как следует искать улики, но был один факт, который, в сущности, ничего не доказывал, но прояснил мне мозги, заставив, наконец, увидеть очевидное.

В жженной записке, которую представил Горбылев, были слова «лично встретить» и «лично в руки». Если речь шла об убийце, это значило, что Янсонс должен был знать невидимку в лицо, но я не сомневался, что это не так, иначе Янсонс не требовал бы от меня нарисовать портрет фантома. Горбылев не знал этой детали и, желая усилить доказательный эффект, переиграл.

— Как же Горбылеву удалось подделать записку так, что вы узнали почерк Анатолия Витальевича? — перебил Белецкий.

— Возможно, эта была не подделка. Бумага и впрямь могла быть написана рукой Терентьева. Например, в архиве Анатолия Витальевича нашлась страница с подходящим текстом. Впрочем, с фальшивкой тоже нет никаких сложностей. Горбылев имел на руках множество документов, написанных Терентьевым от руки. Оставалось только достоверно скопировать несколько слов. Для такого пустяшного дела даже гравер-блинопек[138] не потребовался бы, хотя, не сомневаюсь, и такие специалисты в загашниках ВЧК имеются.

— А насчет несостоявшегося отъезда Анатолия Витальевича Горбылев тоже врал? — спросил Белецкий.

Руднев вздохнул и пожал плечами.