Вдыхая тень зверя - Евгения Якушина

следующий же день в колонке объявлений прочел: «Власий Коньков шлет привет и пожелания крепкого здоровья боевому другу К. Ф. Зябликову. Приглашает нынче в семь вечера встретиться в трактире „Петухи“, что на Знаменке»…

— Анатолий Витальевич, и вы пошли? — ахнул Руднев. — Это же очевидная ловушка была!

— Ну, друг мой, ловушка не ловушка, а шанс упускать я не хотел! Да и не так все страшно представлялось. «Петухи» — место приличное и проходное. Публики там по вечерам много, так что учинять кровопролитие прямо на месте несподручно. Вообще, чего вы причитаете? Видите же, что я жив-здоров!

Пришел я в трактир к назначенному времени. Столик взял у окна, чтобы с обзором на Знаменку и чтобы оба входа — и основной, и черный — видны были. Чаю заказал с сушками, сижу, жду.

Аккурат в семь появляется исключительно приличного вида молодой человек и прямиком ко мне подсаживается. Здравствуйте, говорит, господин коллежский советник, спасибо, что пришли, не откажите теперь за мной проследовать, с вами весьма почтенные люди переговорить хотят. Я заартачился. Увольте, говорю, такого уговора не было. Коли кто хочет со мной разговоры разговаривать, пусть сюда приходит. Визави мой интеллигентно так улыбнулся и полу пиджака слегка отпахнул, а там из скрытой кобуры рукоять револьвера торчит. Не стоит, говорит, уважаемый Анатолий Витальевич, нам с вами до пошлостей опускаться, мы же культурные люди, а не шпана с Хитровки. Давайте уж без скандала! Тем более, вы человек умный и многоопытный, сами понимаете, что, если бы вас убить хотели, так сделали бы это куда проще.

Возразить мне на его аргумент, а главное, на ствол под полою было нечего. Пошел с ним. Сели в пролетку, покатили. Везли меня в открытую: ни тебе мешка на голову, ни хлороформа в нос, ни каких других глупостей, что наводило на нехорошие мысли о дороге в один конец. Ладно, думаю, бог не выдаст, свинья не съест…

Привезли меня в Замоскворечье на Пятницкую к доходному дому купца Исаева. Поднялись на верхней этаж, где единственная квартира располагалась. Вошли. Горничная прехорошенькая в накрахмаленном передничке у нас шляпы приняла и на гостиную указала, дескать, ожидают. Я замешкался, думал, провожатый станет меня обыскивать — ясно же, что я не с пустыми руками, — но он только улыбнулся и поторопил.

В гостиной оказалось трое. Один по осанке и усам — офицер, хотя, понятно, в штатском, второй — профессорского вида, а в третьем я узнал самого Баврина. Одет тот был скромно, ни дать ни взять пролетарий.

Разговор завел офицер, представился полковником Архаровым, а того, что на профессора был похож, назвал доктором философии Вешняковым. Я ответил, что знакомству безмерно рад, но еще бы больше порадовался объяснению, за каким таким чертом меня сюда привезли. Тут Баврин кулачищем по столу хрясть! Ты, говорит, легавый, гоношиться не смей, не то вслед за Зябликовым отправишься. Говорить будешь только тогда, когда тебе дозволят, и строго по существу.

Я нарываться не стал. Молчу. Тогда полковник как ни в чем не бывало вежливо меня спрашивает: как так вышло, что вы, господин коллежский советник, числящийся перебежчиком, оказались в Москве, да еще и осведомленность проявляете о досадном недоразумении, что имело место в балихинском доме? Я как на духу: остался, говорю, чтобы выручить друга, графа Руднева-Салтыкова-Головкина, которого из-за вашего недоразумения на нары отправили и того гляди к стенке поставят. Благородный поступок, одобрил полковник, и насколько же вы, Анатолий Витальевич, в деле спасения их сиятельства продвинулись? Продвинулся, отвечаю, изрядно. Установил личность убитого и убийцу вычислил. Так уж и вычислили, Баврин говорит. А я ему: очевидно вычислил, если вы, ваше степенство, на меня кулаком стучите. Скрипнул фабрикант зубами, но промолчал, только с сотоварищами своими переглянулся.

Не меньше минуты эти трое в полном молчании друг на друга таращились, так что я им даже предложил, дескать, коли разговору приватному мешаю, так я и за дверь выйти могу. Они мое ехидство мимо ушей пропустили и решение, наконец, приняли.

Вы, господин коллежский советник, спрашивает меня полковник, дворянин, не так ли? Ясное дело, говорю, в соответствии с чином имею личное дворянство, а по рождению через отцову службу — почетный гражданин.[147] А по духу, не унимается полковник. По духу, отвечаю, я чиновник сыскной полиции. Да только что в большевицкой России о сословиях и чинах разговор вести, в ней теперь все «граждане», да «товарищи». Не то что «благородий» и «сиятельств» не осталось, простого «барина» днем с огнем не сыщешь!

У полковника глаза безумным огнем вспыхнули и челюсть задергалась. Это вы, ваше высокоблагородие, восклицает, очень верно подметили! Нехристи поганые под знаком Сатаны родину нашу, святую православную Русь, черни да немцам на поругание отдали! Вековые традиции в грязь втоптали! А помазанника божьего, самодержца российского, и семью его благословенную пленили и на закланье готовят!

У-у, думаю, попал! Только монархистов на мою седую голову не хватало! С этими точно комиссарской пули не избежать.

Покосился я на Баврина, тот губы кривит, видать, тоже верноподданническую истерику не одобряет. Не, смекаю, тут все не так просто. Монархисты монархистами, но Баврин-то мужик деловой, у него интерес меркантильный быть должен, купеческий.

Дождался я, когда у полковника от бурных эмоций дыхание вконец сперло, и осторожно так спрашиваю: от меня-то грешного в свете всех вышеперечисленных напастей что ожидается? И тут в разговор вступил молчавший до того доктор философии.

Можем ли мы, спрашивает, доверить вам, господин Терентьев, великую тайну, что тщательно оберегалась от недостойных ушей более трех столетий? Можете, говорю, если речь не о противозаконном браке, уклонении от воинской повинности или присвоении себе чужого имени и состояния. По этим преступлениям срок давности не установлен,[148] так что долг меня обяжет преступников к ответу призвать, а значит, и тайну вашу обнародовать. Ученый муж посмеялся моему замечанию снисходительно, мол, оценил вашу шутку, господин сыскной чиновник, заверил, что ничего криминального в упомянутой им тайне нет, и изложил…

— Про Хранителей? — Руднев не удержался от искушения забежать вперед.

Терентьев с наигранным возмущением всплеснул руками.

— Все-то вы, Дмитрий Николаевич, знаете! Аж интерес рассказывать пропадает!

Руднев поспешил заверить друга, что знает он крайне мало и умоляет Анатолия Витальевича продолжать его захватывающую повесть. Второй раз себя просить бывший помощник начальника Московского сыска не заставил.

Из его повествования картина выходила следующая. Хранители, то есть собиратели овеянного мистическим флером барахла, крепко сдружились с монархистами и взялись им помочь в деле восстановления романовского трона. Одним из пунктов этого безумного по сути