Вдыхая тень зверя - Евгения Якушина

и обескураживающего по своей наивности плана являлась передача в руки арестованного царя некой реликвии — венца Фридриха Барбароссы. Этот магический артефакт, по твердой убежденности полоумных Хранителей и не менее сумасшедших монархистов, должен был обеспечить отрекшемуся от российского престола самодержцу поддержку со стороны неведомых науке метафизических энергий и сущностей, гарантируя благополучную реставрацию монархии и изгнание с Русской земли большевицкой заразы.

Вместе с другими изъятыми большевиками романовскими сокровищами венец Фридриха Барбароссы был помещен в государственное хранилище. Одновременно с тем в закромах Исторического музея, как случайно стало известно Хранителям, находилась старинная копия легендарной короны, тоже весьма ценная, но не обладавшая волшебными свойствами. Один из членов славного ордена, профессор Адриан Ростиславович Верховский, имевший доступ и к хранилищу, и к музею, рискуя головой, совершил подмену. Таким образом, в госхранилище оказалась копия, а в Историческом музее — подлинник. Когда же дело дошло до передачи реликвии заговорщикам, выяснилось, что венец Фридриха Барбароссы пропал.

— Получается, было два венца? — переспросил Белецкий.

— Подлинный — один. Второй был драгоценной копией, созданной придворным ювелиром Екатерины Великой, — терпеливо объяснил Терентьев и продолжил: — По понятным причинам рассчитывать на помощь властей Хранители не могли и потому затеяли собственное дознание, усложнившееся скоропостижной кончиной директора музея и внезапным арестом профессора Верховского. Убедившись в своей неспособности самостоятельно отыскать венец, Хранители решили привлечь к делу профессионала.

По рекомендации одного из братьев, имя которого не называлось, выбор пал на бывшего консультанта Московской сыскной полиции господина Руднева. Однако рекомендатель, знавший строптивый нрав и рыцарские воззрения консультанта, сильно сомневался, что тот добровольно согласится участвовать в этаком, мягко говоря, не совсем законном предприятии. Потому было решено принудить Дмитрия Николаевича силой. С этой целью был разыгран спектакль, по итогу которого близкий друг Руднева, некто Белецкий, оказался бы под обвинением в убийстве. Венец Фридриха Барбароссы был бы назначен ценой за жизнь и освобождение Белецкого, которого могли добиться всесильные Хранители.

То ли по нелепому стечению обстоятельств, то ли по ошибке исполнителей план сорвался. Вместо Белецкого в тюремные застенки угодил сам Руднев, а неуемный бывший коллежский советник Терентьев взялся докапываться до истины, тем самым и вовсе подставив секретный план Хранителей под удар.

Смекнул я, чтó господам Хранителям от меня надо. Хотите, говорю, меня вместо господина Руднева к поиску своей реликвии подрядить? Это, конечно, можно, только за идею я в этом деле участвовать отказываюсь. А за жизнь вашего друга, спрашивает Баврин. Вы же, ваше высокоблагородие, прекрасно понимаете, что как бы вы ни пыжились, графа вашего шлепнут, хотя бы просто за то, что он граф. А у нас возможности широкие. Такие, как мы, хоть при батюшке-царе, хоть при большевиках, хоть при черте лысом, с властью общий язык найдут и цепных псов, что ее охраняют, на коротком поводке у ноги держать будут. Так что предлагаем вам, господин отставной легавый, следующую сделку: вы находите и возвращаете нам венец Фридриха Барбароссы, а мы со своей стороны друга вашего из узилища освобождаем и гарантируем, что государство рабочих и крестьян впредь претензий к бывшему графу Рудневу-Салтыкову-Головкину иметь не будет, если тот сам глупостей каких не наделает.

Эка, говорю, вы, господа заговорщики, лихо придумали! С меня цацка, а с вас обещания. Нет, так не пойдет! Мне гарантии нужны, иначе разговор наш можем считать оконченным.

Осклабился Баврин и спрашивает: если завтра Руднева вашего из застенков выпустят на все четыре стороны, будет ли это принято как гарантия? Я мину скептическую скроил и отвечаю: мол, нет за таким жестом долгосрочных обязательств, но уж ладно, поверю вам и приступлю к розыску, как только друг мой окажется на свободе.

На том и порешили. Договорились о частностях: как связь держать, сколько на расходы и прочее. А на следующее утро я к Бутырке пришел и своими глазами увидел, как вы, Руднев, из ее ворот выходите.

Анатолий Витальевич попытался изобразить на лице самодовольное торжество, но наткнувшись на тяжелые взгляды друзей, аж смутился. Неудавшаяся мина криво стекла, словно писанный маслом портрет, на который пролили скипидар.

— Нечего смотреть на меня, как на приговоренного! — буркнул он, опуская глаза и сосредотачиваясь на своем хвостатом любимце. — Подумаешь, подрядился покраденную вещь найти! Это еще не преступление!

— Анатолий Витальевич, вы что же наделали? — потерянно спросил Руднев, невольно понижая голос до шепота. — Во что ввязались? Вас же заговорщики в живых не оставят! А оставят, так большевики за связь с монархистами не пощадят, хоть и не ваша эта война. Зачем вы согласились?

Терентьева обожгло какой-то непонятной ему самому беспричинной и беспредметной злостью.

— Зачем?! — с трудом сдерживаясь, чтобы не гаркнуть во всю мощь своей луженой глотки, пророкотал он. — А что же, по-вашему, Руднев, мне делать оставалось?

Он осекся, вмиг осознав, какой непомерный груз обрушил своими словами на плечи Дмитрия Николаевича. Злость его разом перегорела, и оставшаяся от нее зола забила горло так, что Анатолий Витальевич долго не мог ничего вымолвить, а когда все же пропихнул слова сквозь удушливый спазм, те оказались светлыми, будто бы стерся с них темный налет застарелой тоски и горечи.

— Знаете, господа, что я понял? Пустое это все — революция, большевики, монархисты, анархисты, белые, красные… Что мне до них? Не остановить, не изменить ничего… Убиться только или надорваться… Мы ведь, господа, не выбираем, в какое время родиться и на какой земле… Уж как Господь дал… И дал лишь единожды… Так чего же роптать на жернова истории? Чего своим ничтожеством перед их мощью упиваться? Или того хуже, сердце свое и разум в горнило социальной жестокости кидать, тем и себя губя, и жара добавляя… Живи и оставайся человеком. Душу свою сохрани. Совесть от грязи сбереги. Близких от беды и нужды огради. Вот и вся премудрость… А насчет заговорщиков… Не мог я тогда отказаться от сделки с ними, потому что как бы я потом сам с собой сладил, если бы знал, что имелся у меня шанс жизнь вашу, Дмитрий Николаевич, спасти, а я не попытался. Да и вообще, что в моем положении менялось? Как был контрреволюционным элементом, так и остался. К тому же венец я пока никаким заговорщикам не передавал…

— Так вы его нашли? — спросил Белецкий.

— Увы, нет, — развел руками бывший коллежский советник. — Хотя искал со всей тщательностью.

Начал я поиски с прояснения интереса во всей этой истории господина Баврина. Пришел к нему и повел разговор без обиняков. Знаю, мол, про коммерческий сговор, что был у вашего степенства с ныне покойным гражданином Киршнером, которого ваши