Вдыхая тень зверя - Евгения Якушина

Его охватило смятение. Память рванулась из черной бездны, разрывая ему мозг осколками бессвязных образов: мелькающие за окном секции железнодорожного моста; идущий с ним рядом по бульвару и доверчиво державший его за руку хрупкий вихрастый белокурый мальчуган; неоконченная картина с золотым драконом и белым рыцарем; объятый огнем флигель старинной усадьбы; девочка-подросток с матерью, развешивающие игрушки на пушистых ветвях рождественской елки…

Человек с большими туманно-серыми глазами опустил руку, распрямился в полный рост, и губы его шевельнулись. Он прочитал по губам и наконец вспомнил: его зовут Белецкий.

Он понял, что не должен стрелять, но палец падающей руки уже давил на курок.

— Дверь! — заорал шофер.

Белецкий машинально захлопнул дверцу. Автомобиль рванул с места так, что взвизгнули шины, но проехать смог всего ничего. На ближайшем перекрестке машину занесло, и она встала.

— Ходу! Ходу! — кричал ему шофер, выскакивая наружу.

Белецкий бросился в ближайшую подворотню.

Он почти ничего не соображал от хаотически метавшихся в мозгу воспоминаний и нестерпимой головной боли, но инстинкт самосохранения заставлял бежать. И он бежал, покуда не обнаружил себя в комнате общежития сидящим на койке с револьвером в руке.

Головная боль постепенно отступала, воспоминания складывались в единую картину, а в душу заползал ужас от содеянного.

Он взглянул на револьвер. Простой и легкий способ окончить все одним махом напрашивался сам собой, нужно было только преодолеть щепетильность и предрассудки.

Белецкий провел рукой по лицу и с отвращением нащупал приклеенную бороду. Сорвав ее и парик, он кинулся к умывальнику и долго с остервенением тер лицо, покуда не смыл все остатки грима. Только после этого он решился взглянуть на себя в зеркало. Худое аскетичное лицо с острыми скулами и тонкогубым, будто прорезанным лезвием, ртом более не вызывало у него удивления. Вот только взгляд… Он никогда не видел у себя такого затравленного взгляда.

Скрипнула лестница. К его комнате кто-то тихо подошел.

Белецкий схватился за револьвер, взвел и направил на дверь.

— Nicht schießen, Bielecki! Ich bin's Rudnevs,[137] — раздалось снаружи.

За дверью стукнул об пол тяжелый металлический предмет. Поняв, что это Белецкий выронил револьвер, Дмитрий Николаевич дернул ручку двери, оказавшейся незапертой. Он шагнул в комнату как раз вовремя, чтобы подхватить медленно оседавшего на пол друга и оттащить до койки. На звук упавшего пистолета в этом бедламе внимания могли и не обратить, но вот если вслед за тем грохнуло бы свалившееся тело, это вызвало бы беспокойство даже у здешней публики, не говоря о том, что помимо подменного коменданта в здании могли дежурить и другие сыщики.

Белецкий смотрел на Руднева мутным взглядом, в котором едва-едва теплилось сознание.

— Белецкий! — Дмитрий Николаевич встряхнул друга за плечи. — Белецкий, ты можешь идти?.. Ты понимаешь, что я говорю?.. Слышишь меня?

Белецкий слабо кивнул.

— Тогда идем… Только тихо и быстро.

Руднев подобрал с пола револьвер, рывком поставил Белецкого на ноги и потянул за собой. Сперва тот шел неуверенно, но постепенно силы к нему вернулись, так что на лестнице поддерживать его уже не требовалось.

Каким-то чудом им удалось спуститься до первого этажа, не попав никому на глаза. Внизу тоже никого не было, лишь изображавший вахтера товарищ Станько сидел, завалившись на стол и уткнувшись лицом в сложенные руки. Со стороны казалось, что пролетарский сыщик безответственно уснул на посту, и только синяк на шее выдавал истинную причину его расслабленности.

Дмитрий Николаевич повел Белецкого к черному ходу.

Не без труда пробравшись через завалы мусора, друзья выбрались на задворки Большого Кондратьевского переулка и далее через лабиринт внутренних дворов и проулков прошли к железнодорожным складам, половина из которых была заброшена, поскольку еще до войны готовилась под снос, чтобы освободить место для нового депо. До стройки дело так и не дошло, и теперь полуразвалившиеся строения потихонечку разбирались на дрова и кирпичи. Пресекать расхищение народного добра было некому — сил московской милиции и железнодорожной охраны на заброшенные склады уже не хватало.

Руднев выбрал самую отдаленную развалюху, через пустые оконные проемы которой хорошо просматривались все подходы. Убедившись в отсутствии слежки, Дмитрий Николаевич объявил привал.

Белецкий, всю дорогу безмолвно и неотступно следовавший за Рудневым, замер на месте как истукан, потерянно глядя на Дмитрия Николаевича. Тот подошел к нему и осторожно тронул за плечо.

— Белецкий, — позвал он с щемящей нежностью, — ты помнишь меня?

Белецкий молчал.

Руднев проследил взглядом свежий рубец, тянущийся у Белецкого от брови через висок к серебристому ежику волос.

— Ты же совсем седой, Белецкий!..

Губы Белецкого дрогнули, и он едва слышно прошептал:

— Дмитрий Николаевич…

Руднев порывисто обнял друга.

— Я же тебя похоронил… — только и смог выговорить он и заплакал.

Словно маленький мальчик, Дмитрий Николаевич уткнулся лицом в грудь своего воскресшего друга и, не сдерживая слез, жаловался на то, как тосковал по своему ангелу-хранителю, и перечислял все тяготы и лишения, что пришлось ему испытать, пока ангел был в отлучке.

Наконец Дмитрий Николаевич успокоился и поднял на Белецкого глаза. Лицо у того было скорбным и неподвижным, будто маска актера из древнегреческой трагедии.

— Ну ты что, Белецкий? — Руднев все еще шмыгал носом, но теперь уже улыбался. — Чего ты такой мрачный? Радоваться надо! Ведь мы оба живы оказались!

— Дмитрий Николаевич, — хрипло проговорил Белецкий, и не думая радоваться, — я же в вас стрелял… Я же попал… Я видел…

— А что, как промазал? — отшутился Руднев.

Он вынул из кармана золотой брегет с помятой крышкой и протянул Белецкому.

— Я отремонтировал твои часы. Почти как новые. Забирай.

Белецкий принял из рук друга свой талисман, щелкнул крышкой, послушал и будто бы пробудился от мелодичного тиканья. Он распахнул объятья и стиснул в них Дмитрия Николаевича, словно в тисках. Руднев заорал от боли:

— Отпусти! Больно! Ты мне пулей ребро сломал!

Тиски тут же разжались, и вся хранимая в ожившей душе Белецкого неумеренная забота обрушилась на его подопечного. Дмитрий Николаевич терпеливо выслушал про необходимость приложить холод, перетянуть повязкой, смазать экстрактом пиявки и со своей стороны заверил, что отдышки у него нет и кашля тоже и что вообще, если кое-кто не станет мять ему бока железными ручищами, он имеет все шансы дожить до глубокой старости.

Когда наконец Белецкий унялся, Руднев попросил друга рассказать, что же с ним произошло и как так вышло, что он подрядился на роль убийцы. Поведать Белецкий мог немногое. Хотя память его почти полностью восстановилась, в ней оставался пробел. Ничего из того, что происходило между тем, как они с