Вдыхая тень зверя - Евгения Якушина

— Александр Максимович, если отвлеченно судить, вы, может, и правы, но все одно, на место фон Пресслера идти придется мне. Во-первых, если я ошибся и покушение состоится в другое время, фальшивый барон должен продолжить фарс и выглядеть при этом убедительно. Вы уж простите, но из ваших людей никто германского аристократа сыграть не сможет. Да и немецкого никто в достаточной степени не знает, а я говорю на нем, как на родном.

— Язык — это да… — был вынужден согласиться Трепалов и вдруг проявил неожиданный интерес: — А вы, Дмитрий Николаевич, сколько языков знаете?

— Французский и немецкий в совершенстве, — пожал плечами Руднев. — Английский — так себе. Еще немного знаю итальянский. Ну, и латынь с греческим, разумеется, в гимназии и университете учил.

Александр Максимович только присвистнул.

— Вот отстоим нашу пролетарскую республику, я тоже за языки возьмусь, — пообещал он и снова вернулся к делу. — Вы сказали: во-первых, а что во-вторых?

— Во-вторых, я знаю невидимку в лицо и, если повезет, успею увидеть его раньше, чем он начнет стрелять. В этом случае я смогу подать знак, и вам будет проще сесть ему на хвост.

Этот аргумент пролетарскому сыщику убедительным не показался.

— Невидимка знает, что вы его рожу видали, — возразил он, — поэтому наверняка внешность свою замаскирует. Бороду наклеит или очки нацепит.

— Ему это не поможет, — заверил Дмитрий Николаевич, — я узна́ю его под любым гримом. Есть у меня такая удивительная способность.

Савушкин скупым кивком подтвердил слова консультанта.

На этом совещание было окончено. Трепалов отправился продумывать маршрут от вокзала и диспозицию у «Метрополя», а Савушкину поручил обеспечить Дмитрия Николаевича всем необходимым для преображения русского графа в немецкого барона. Самому же Рудневу пришлось остаться в кабинете, чтобы скрываться там до начала операции. По примеру Трепалова Дмитрий Николаевич кое-как устроился на куцем диване и неожиданно для самого себя спокойно и крепко уснул.

Через несколько часов Руднева разбудил Савушкин, который притащил в начальничий кабинет зеркало, несколько добротных костюмов, гримерное депо и что-то вроде двойного, подбитого войлоком многослойного кузнечного фартука с наклепанными металлическими пластинами. Сооружение было чрезвычайно тяжелым и громоздким, но зато полностью закрывало спину, грудную клетку и живот.

С помощью друга Дмитрий Николаевич приладил на себя импровизированный панцирь и не без труда нацепил сверху рубашку, жилет и пиджак. Вышло вполне солидно и убедительно, хотя и неудобно. Однако после непродолжительной тренировки Руднев вполне наловчился двигаться во всей этой амуниции без видимого усилия.

Разобравшись с защитой и платьем, Дмитрий Николаевич принялся колдовать над своей внешностью, пряча свою завидную шевелюру под резиновую плешь, рисуя морщины и наклеивая пушистые усы в стиле Вильгельма II[132]. Савушкин наблюдал за ним в мрачном молчании. Неожиданно он резко поднялся и направился к двери.

— Савелий Галактионович, вы куда? — спросил Руднев, почувствовав неладное.

— Я иду к Трепалову, чтобы просить его найти вам замену, — отчеканил Савушкин.

— Стойте! — Дмитрий Николаевич вскочил и преградил другу дорогу. — Что это еще за новость?

— Вы не должны в этом участвовать!

— Савелий Галактионович, не время для сантиментов! Мы уже все обсудили!

— Никаких сантиментов! — отрезал Савушкин, пытаясь пройти мимо Руднева. — Вам идти нельзя! Вы провалите дело!

Дмитрий Николаевич рывком принудил Савушкина остановиться и пихнул на стул.

— Объяснитесь-ка, Савелий Галактионович, с чего такая резкость суждений? — потребовал он. — Неужто от Котова классовой нетерпимостью заразились?

На едкую иронию Савушкин обиду не выказал, только лицо его сделалось еще упрямее, а взгляд — решительнее.

— Дмитрий Николаевич, вы можете обманывать Трепалова или даже самому себе врать, но я вас насквозь вижу, — заявил он жестко. — Вижу и понимаю, что вами движет. Вы жаждете мести, потому что ничего другого в вашей душе не теплится, и ищите смерти, потому что терять вам больше нечего. Ваш мир рухнул. Близких у вас не осталось. Никаких надежд на будущее вы не питаете и не видите для себя никакого иного исхода, как расплатиться за смерть Белецкого и самому за ним вслед уйти.

Рудневу почудилось, что ему водой в лицо плеснули. Он ошарашенно глядел на Савушкина, а тот продолжал говорить жестокие слова, от которых у Дмитрия Николаевича заныло в груди, а в голове сбился строгий порядок мыслей.

— Вы приговорили себя, и опасность для вас уже не важна. Вы готовы броситься на нее, как солдат, не желающий сдаваться в плен, кидается на штыки. Только вот за вами другие пойдут, те, кто вам слепо доверяет. Вы не только себя, но и их погубите. Я этого не допущу! Мне нечем удержать вас на этом свете, но мой долг и моя честь требуют оградить моих товарищей от опасности, которую вы на них от своей душевной безысходности навлечете!

Савушкин наконец выдохся и теперь, тяжело дыша, с отчаянной решимостью и пронзительной болью смотрел в туманно-серые глаза друга.

— Савушкин, — растерянно спросил Руднев, — вы что же, считаете, что я преднамеренно на смерть иду?

— Да, считаю! Убежден в этом! Это ваш диагноз, если хотите!

— Я же в Бога верую, Савелий Галактионович… По христианским законам самоубийство — непростительный грех. Самоубийц не отпевают и в освященной земле не хоронят…

Савелий Галактионович покачал головой.

— Вас грех не заботит, а вот мученичество влечет. Потому что мученическую смерть вам есть за что принять, а причин выжить вы для себя найти не можете!

Несколько минут друзья сидели молча, потом Руднев тихо произнес:

— Савелий Галактионович, я постараюсь выжить ради вас… Ради того, чтобы вы не казнились и вины за собой не чувствовали… И чтобы вы еще одного друга не потеряли…

Барон фон Пресслер оказался на редкость сдержанным и понятливым человеком. Обнаружив в автомобиле своего двойника, он без обиняков задал простой и однозначный вопрос: «Man wird mich töten, nicht war?»[133].

Руднев подтвердил, извинился за доставленные неудобства и попросил дипломата в точности следовать всем указаниям московских сыщиков. Барон не возражал. Не дрогнув ни единым мускулом, потомок славного тевтонского рода лишь приподнял шляпу, поблагодарил за приятную беседу, пожелал удачи мужественному советскому Bulle[134] и исключительно шустро для своей плотной комплекции покинул автомобиль, едва тот притормозил в каком-то невзрачном и пустынном проулке.

Далее дипломатическое авто двигалось уже без остановок и, промчавшись по московским улицам с такой скоростью, что от него в ужасе шарахались извозчики и пешеходы, лихо остановилось перед арочным входом Второго Дома Советов, более известного москвичам как гостиница «Метрополь».

К автомобилю тут же подбежало четверо крепких молодых людей в фуражках с красной звездой и при оружии. Двое из них внимательно оглядывались