Сибирский приключенческий роман 6 - Василий Владимирович Коростелев

– Понимаешь – я его выследил, того мужика, который бил женщин. Он живёт на Пушкина, точно как в ориентировках. По городу ходит как ни в чём не бывало, надо сказать об этом моему знакомому в органах…

– Скажи, – согласился Андрей с ним, а сам подумал, что если и этот не тот, то лучше бы доморощенному Шерлоку Холмсу помалкивать…

Но до встречи у пивного ларька было ещё далеко, а между тем тюремная братия жила своей обычной жизнью: кто-то уходил на этап – в колонию, в городской изолятор, кто-то заезжал к нам. Продукты постепенно заканчивались и даже «первая семейка» перешла на баланду, но случалось, что с кем-либо из осужденных «заходил» в камеру приличный баул, тогда Пьяный развивал кипучую деятельность: хорошие сигареты, если такие имелись, – направо, плохие или табак – налево, то есть на «общак», и любой мог курить сколько хочет. Правда, изредка Игорь возмущался:

– Курите, как перед расстрелом!

Но «смертники» пропускали мимо ушей справедливое замечание «старшого». Вообще в «колхозе», каковым являлось скопление столь разнообразных личностей, существовало правило: ничего не оставлять на завтра, что можно употребить сегодня. Касалось ли это еды, курева или спичек…

Нет, каждый курил, когда ему хочется, и о рачительности мало кто думал. То же и с продуктами: если на столе появлялась «дачка» на два килограмма – она съедалась мгновенно, если на десять, то и ту «убивали» тотчас.

– На «хозяйских» харчах не пожируешь, – поучал Андрея заехавший в камеру после суда Юрка-толстый, мужчина лет сорока, спокойный и основательно вознамерившийся отсидеть все положенные ему пять лет. – Да, не пожируешь, но и дуба не дашь, а если учесть, что «хату» ещё и с воли греют, то и вообще жить можно… хотя контингент, с которым Андрей сидел, состоял в основном из тех, на кого давно уже махнули рукой родственники: ушёл на этап Сашок, тот самый, который сочинял стихи своей горячо любимой жене, забрали Москвича. Нужно сказать, что перед самым его уходом, это было ещё до той «варфоломеевской» новогодней ночи, когда Ветлицкого избивали, Юрка, как последняя, хоть и слабая, надежда Ледогора, подсел к Андрею, чтобы тоже провести душеспасительную беседу, убеждая написать «явки», но вместо этого он под шумок магнитофона стал вводить мало чего понимающего в тюремных порядках новичка в курс невольничьей жизни.

– Это нехорошая «хата», – говорил он, настороженно косясь на Ледогора, развалившегося напротив на своей «шконке», – есть так называемые «людские камеры», где ты, как интеллигентный человек, не будешь горбатиться наравне со шпаной, делая уборку и прочее… где мало сквернословят, где не позволяется сотрудничать с «красными» и вообще с «ментами». Ты ещё увидишь, если здесь задержишься, как «шестёрки» давят на тех, с кого нужно заполучить признание либо навешать на него чужую вину… – Музыка стихала, и Юрка-Москвич переключался на другое, потом, дождавшись, пока Пьяный сменит кассету, продолжал: – Я побывал во многих «хатах», и здесь, тоже не в почёте, а всё почему? Да потому, что не отдал джинсы Ледогору, силой он их забрать побздёхивает, но злобу на меня затаил, боюсь, что перед отправкой на этап изобьют… Ты, Андрей, если вызовут к Ивановичу, скажи, мол, Москвич просил перевести его в другую камеру…

Ветлицкий стал Юрку разубеждать, говоря, что Ледогор больше играет под крутого, а сам действительно труслив и осторожен до упора. Так оно и было на самом деле, Андрея он бил больше для близира, вот разве что спать не давал, зато Ком… После, когда с Игорем разговорились, Ветлицкий сказал ему об этом, и «смотрящий» принял такие слова как бы за похвалу.

– Ты, Андрей, скажи Ивановичу при случае, что Ледогор и Цыган – слабаки, а у меня ты сразу раскрутился…

Прекрасно понимал Комков, что делает, но, встав однажды на «красную» дорожку, больше уже свернуть с неё не мог, да и не стремился, побаиваясь охранников, вернее, оперативников, с товарищами же по камере был крут… Как-то на ИВС в припадке откровения он поделился с Ветлицким соображениями на этот счёт:

– Мразь эту уголовную я вполне презираю, ты же страстотерпец, но жалеть всякую шушеру не стоит, ещё увидишь, как я их всех держу, как они передо мною на «цырлах» ходят.

Будучи в хорошем настроении, особенно когда удавалось, возвращаясь с этапа, разжиться «травкой», Ком подзывал Водяного:

– А ну, чёрт, пляши!

Тридцатилетний парень, бывший механизатор, который попал за то, что украл три рулона рубероида, но на суде стал ругаться матом, получил пять лет и теперь состоял в услужении у таких, как Игорь… Включалась соответствующая музыка, и Водяной отрывался в диком танце, соединяющем в себе твист, чарльстон и разные прочие буги-вуги с элементами па из репертуара первобытных охотников…

После того как Водяной заканчивал танец, он подходил к Игорю и просил у того сигаретку или щепоть чаю.

– Пьяный, отсыпь чёрту за труды. – Вальяжным жестом Ком показывал в сторону плясуна.

– Опять Пьяный, всё Пьяный да Мразь, а у нас чай с неба не сыплется, – изображал из себя делового «совёнок».

– Ладно, не жадничай, сам-то небось весь сахар «убил»?

– Какой сахар, сколько его там было? – оправдывался Пьяный.

– Убил, убил, – подпевал Кому дружбан проворовавшегося завхоза, Женька – Мразь. – Он жрать здоров, не успеешь оглянуться, как банку «приговорит».

– Я и тебя уделаю за такие слова, – бросался Андрей на сокамерника.

– Чур, чур, – кривлялся Женька, – я не сука, молчать не буду.

– Тресни ему, Пьяный, по «дыне», чтобы не шестерил, – советовал Игорь.

– Всех заложу, – продолжал дурачиться Мразь. – «Сколько было?» – голосом оперативника вопрошал он. – «Один!» – сам себе отвечал, показывая между тем три пальца, Женька. – Я не сука, молчать не буду.

Смотреть на эти кривляния было тяжело, что-то надломленное, пропащее сквозило в напускном бодрячестве уголовника. Когда Андрей вернулся из Красногорска, то Мрази в камере уже не было.

– Забрали в Песчанку, спецтюрьму для таких скотов, – сказал Костя – «Наркоша», и вообще «старичков» в «нехорошей хате» осталось мало. Майор опять залетел в карцер, Водяной ушёл в зону, Кислый – на больничку, Только Пьяный, да этот – великовозрастный балбес, сидевший за то, что натаскал в дом с чужих огородов маковой соломки, вот и расхлёбывал теперь кашу, которую сам же и заварил.

– Меня Иванович тут маленько вздрючил, – пожаловался он.

– За что?

– Да кто-то ему наплёл, вроде бы я масти вскрывал: кто «красный», кто еще какой… оперу не понравилось, вот он и выспался на мне.

Теперь, когда все плохое понемногу стирается из памяти, то время все еще кажется Андрею