Тарзан неукротимый. Тарзан Грозный. Тарзан и Золотой лев - Эдгар Райс Берроуз

Но он понимал, насколько она смелая, сознавал, какими возможностями она обладает, общими для всех первобытных людей, вынужденных день за днем исполнять закон природы, что выживает сильнейший, без помощи многочисленных искусственных средств защиты, какие цивилизация предоставляет породе слабаков.

Несколько раз, пересекая ущелье, Тарзан пытался обмануть своих упорных преследователей, но все без толку. Как бы он ни старался, он никак не мог сбить их со следа, и каждый раз, когда он менял курс, они тоже меняли, не отставая. На кромке леса вдоль юго-восточной оконечности ущелья он попытался найти место, где деревья подступали бы ближе к более-менее преодолимой поверхности скалы, но, хотя он прошел ущелье от края до края, он так и не нашел выхода на свободу. Человек-обезьяна наконец начал подумывать о безнадежности своего положения и в полной мере осознал, почему ущелье Кор-уль-гриф все племена Пол-уль-дона с благоговейным трепетом обходили стороной на протяжении веков.

Приближалась ночь, и хотя Тарзан с самого утра неутомимо искал выход из этого каменного мешка, он был не ближе к свободе, чем в тот момент, когда первый гриф с мычанием набросился на него над телом его добычи; однако с наступлением ночи появилась и новая надежда, поскольку Тарзан был, как и крупные кошачьи, более-менее ночным животным. Да, правда, он не видел в темноте так хорошо, как они, зато этот недостаток с лихвой компенсировался его обонянием и высокоразвитыми прочими органами чувств. Как слепой нащупывает и понимает значки азбуки Брайля подвижными пальцами, так Тарзан читал книгу джунглей ступнями и ладонями, глазами, ушами и носом; все эти органы вносили свою лепту в быстрый и точный перевод текста.

Но снова ему пришлось столкнуться с одной жизненно важной проблемой – он не знал грифов, и, прежде чем ночь прошла, он уже задавался вопросом, неужели эти твари никогда не спят, потому что, куда бы он ни шел, они шли туда же, постоянно преграждая ему путь к свободе. Наконец, перед самым рассветом, он махнул рукой на все попытки и решил отдохнуть на удобной развилке ветвей в безопасности среднего яруса леса.

Солнце снова стояло высоко в небе, когда Тарзан проснулся, отдохнувший и освеженный. Прекрасно сознавая насущную необходимость момента, он даже не попытался выяснить местоположение своих тюремщиков, поскольку любым действием он поставил бы их в известность о своих передвижениях. Вместо того он попытался осторожно и беззвучно раствориться в листве дерева. Однако первое же его движение вызвало утробное мычание снизу.

Одним из многочисленных достижений цивилизации, к которому Тарзан так и не приобщился, была привычка нецензурно браниться, и, может быть, жаль, ведь в нынешних обстоятельствах она, по крайней мере, помогала бы ему спустить пар. Но по сути Тарзан прибегал к физическому эквиваленту словесной брани, и, как только мычание возвестило, что его надеждам снова не суждено сбыться, он быстро повернулся и, увидев под собой морду грифа, сорвал с ближайшей ветки сочный плод и гневно метнул его в рогатое рыло. Снаряд угодил прямо между глаз, вызвав реакцию, удивившую человека-обезьяну: зверь вовсе не встал на дыбы от яростной жажды мести, как ожидал и надеялся Тарзан, вместо того зверь лишь разок сердито щелкнул челюстями на фрукт, отскочивший от его головы, а затем обиженно отвернулся, отойдя на несколько шагов.

При виде этого жеста Тарзан тут же вспомнил сцену из предыдущего дня, когда тор-о-дон бил одного зверя по морде своей палкой, и мгновенно в его хитроумном и дерзновенном разуме возник план выхода из затруднительного положения, заставивший бы побледнеть даже самого отчаянного героя.

У диких созданий нет тяги к азартным играм; повседневная жизнь сама по себе служит им источником волнений, возбуждающих нервные центры. Цивилизованному же человеку, в большой степени защищенному от естественных опасностей бытия, приходится изобретать искусственные стимуляторы в виде карт, игральных костей и рулеток. Впрочем, когда возникает такая необходимость, нет более азартных игроков, чем дикие обитатели джунглей, лесов и холмов, и они так же легко, как вы кидаете костяные кубики на зеленое сукно, готовы играть со смертью, поставив на кон собственную жизнь.

Вот теперь и Тарзан вознамерился сыграть, ставя вроде бы безумные выводы своего проницательного разума против всех доказательств звериного неистовства своих противников, в котором он успел убедиться на личном опыте, – против всех старинных преданий и легенд, передававшихся изустно на протяжении бесчисленных поколений и услышанных им от Пэн-эт-ли.

И все же, работая, чтобы подготовиться к величайшей партии, какая только может выпасть в игре жизни, он улыбался; никаких признаков суеты, или тревоги, или смятения не угадывалось в нем.

Первым делом он выбрал длинную прямую ветку около двух дюймов в диаметре в самой толстой части. Он срезал ее с дерева своим ножом и состругал все боковые веточки и шероховатости, пока не получил в результате шест примерно десяти футов в длину. Затем заострил тонкий конец. Завершив работу к полному своему удовлетворению, он поглядел вниз на трицератопсов.

– Ви-у! – прокричал он.

И моментально звери задрали головы и поглядели на него. Из глотки одного из них вырвалось слабое гортанное ворчанье.

– Ви-у! – повторил Тарзан и швырнул им остатки оленьей туши.

Грифы моментально набросились на мясо, громко мыча, одному из них удалось схватить все и уклониться от другого, но в итоге второй тоже сумел вцепиться, а еще мигом позже они разодрали тушу и с жадностью сожрали. Они снова поглядели на человека-обезьяну и на этот раз увидели, как он спускается на землю.

Один из них двинулся к нему. И снова Тарзан повторил странный крик тор-о-дона. Гриф замер на месте, очевидно озадаченный, пока Тарзан легко соскользнул вниз и подошел к ближайшему зверю, угрожающе подняв свое стрекало и повторив клич первобытного человека.

Отзовутся ли они на его призыв утробным ворчаньем тяглового животного или жутким мычанием людоеда? От ответа на этот вопрос зависела судьба человека-обезьяны.

Пэн-эт-ли напряженно прислушивалась к голосам удалявшихся грифов, пока Тарзан хитроумно уводил их прочь от нее, и, удостоверившись, что они ушли достаточно далеко, чтобы она смогла безопасно убежать, она стремительно спустилась с дерева на землю и понеслась, словно вспугнутый олень, по открытому пространству к подножью утеса, перепрыгнув через тело тор-о-дона, напавшего на нее прошедшей ночью; уже скоро она проворно карабкалась по древним каменным колышкам, вбитым в скалу племенем, покинувшим поселение. При входе в пещеру рядом с той, которую выбрала для себя накануне, она развела костер и приготовила подаренную Тарзаном оленью ногу, а у одного ручейка, стекавшего по отвесной скале, она