Тарзан неукротимый. Тарзан Грозный. Тарзан и Золотой лев - Эдгар Райс Берроуз

кинулся в погоню, несмотря на преграждавшую путь реку, однако, непрерывно тыкая его острой палкой и колотя, Тарзан сумел направить зверя обратно на тропу, хотя после тот очень долго сердился и упрямился больше, чем прежде.

Когда солнце опустилось до верхушек холмов на западе, Тарзан понял, что его задумка въехать в Э-лур на спине грифа, скорее всего, обречена на неудачу, поскольку упрямство громадного зверя усиливалось с каждой минутой, несомненно по той причине, что его необъятное брюхо требовало пищи. Человек-обезьяна не знал, привязывают ли тор-о-доны как-нибудь этих зверей на ночь, а потому решил положиться на удачу в надежде отыскать зверя утром.

Теперь у Тарзана возник вопрос, как сложатся их отношения, когда он спешится. Не захочет ли зверь снова сыграть с ним в охотника и добычу или же испугается острой палки и страх возьмет верх над природным инстинктом голодного хищника? Впрочем, Тарзан не мог оставаться верхом на грифе вечно, и поскольку он решил спешиться и пройти это последнее испытание засветло, то пришлось действовать немедленно.

Он не знал, как останавливать зверя, поскольку до сих пор его единственным желанием было погонять его вперед. Однако, поэкспериментировав с посохом, он понял, что способен его остановить, если податься вперед и постучать это существо по клювообразному рылу. Поблизости росли лиственные деревья, на любом из которых человек-обезьяна мог бы найти для себя убежище, но его осенило, что если он сразу же переберется на дерево, то в голове у грифа запечатлеется идея, что тот, кто целый день командовал им, на самом деле его боится, и в итоге Тарзан снова окажется пленником трицератопсов.

Вот потому, когда гриф остановился, Тарзан соскользнул на землю, беззаботно хлопнул существо по боку, словно отпуская его, и спокойно пошел прочь. Из глотки зверя вырвалось низкое ворчанье, и, даже не взглянув на Тарзана, он развернулся и вошел в реку, где стоял и пил довольно долго.

Убедившись, что гриф больше не представляет для него угрозы, человек-обезьяна, сам подстрекаемый голодом, снял с плеча лук, выбрал несколько стрел и осторожно двинулся на поиски ужина, близкое присутствие которого подтвердил ветерок с реки, донесший до него запах.

Спустя десять минут он разжился дичью, снова каким-то местным, пол-уль-донским, видом антилопы, все породы которой Тарзан с детства считал Барой-оленем, потому что в маленькой азбуке, легшей в основу его образования, изображение оленя ближе всего соответствовало антилопе, начиная от громадных оленебыков и заканчивая крошечными пестрыми лесными антилопами из охотничьих угодий его юности.

Отрезав заднюю ногу, он повесил ее на ближайшее дерево, забросив оставшееся на плечо, и пошел обратно к тому месту, где оставил грифа. Громадный зверь как раз выходил из воды, когда Тарзан, заметив это, издал причудливый крик тор-о-дона. Динозавр повернул голову на голос и в тот же миг ответил на призыв своего хозяина негромким ворчаньем. Тарзан дважды повторил клич, прежде чем зверь медленно двинулся к нему, и, когда он был уже в нескольких шагах, Тарзан бросил ему тушу оленя, на которую тот жадно набросился.

– Если что-нибудь и удержит его на расстоянии крика, – задумчиво пробормотал человек-обезьяна, возвращаясь к дереву, где оставил свою порцию добычи, – то только понимание, что я его накормлю.

Впрочем, покончив с ужином и удобно устроившись на ночлег высоко среди колыхавшихся ветвей, он не особенно верил, что назавтра въедет в Э-лур верхом на доисторическом скакуне.

Когда Тарзан проснулся рано утром, он легко соскочил на землю и направился к реке. Сняв с себя оружие и набедренную повязку, он вошел в холодную воду небольшой запруды и после такой освежающей ванны вернулся на дерево, чтобы позавтракать оставшимся куском мяса Бары-оленя, добавив к своей трапезе фрукты и ягоды, которые в изобилии росли вокруг.

Покончив с едой, он снова сошел на землю и, возвысив голос в освоенном причудливом крике, громко позвал грифа на случай, если тот все же вернется, но, хотя он прождал какое-то время, снова и снова повторяя свой призыв, ответа не получил, потому в итоге пришел к выводу, что накануне видел своего огромного скакуна в последний раз.

И он двинулся в сторону Э-лура, понадеявшись на свое знание языка хо-донов, свою немалую физическую силу и природный ум.

Подкрепленный едой и отдыхом, шагая в утренней прохладе по берегу жизнерадостной реки в сторону Э-лура, он был преисполнен восторга. От его товарищей по джунглям его отличало множество черт, помимо физического и ментального превосходства. В немалой степени это отличие коренилось в превосходстве духовном, которое так же сильно влияло на любовь Тарзана к джунглям и его способность воспринимать красоты природы. Обезьян больше интересовали личинки в гниющем бревне, чем все царственное великолепие лесных великанов, качавшихся над ними. Единственная красота, какую был способен оценить Нума, – это великолепие собственной персоны, когда он расхаживает перед своей восхищенной подругой. А вот Тарзан из всех известных ему проявлений созидательной силы природы больше всего ценил красоту.

По мере приближения к городу все внимание Тарзана сосредоточилось на архитектуре далеких строений, вырубленных из белого как мел известняка; когда-то они были просто группой невысоких холмов, похожих на остальные многочисленные холмы, поросшие травой и усеивавшие долину повсеместно. Тэ-ден рассказывал, какими методами пользуются хо-доны в строительстве домов, и этим объяснялись примечательные формы и пропорции их строений, поскольку на протяжении веков, которые, несомненно, требовались для сооружения каждого, они вырезались в известняковых холмах, внешне обретая те архитектурные формы, какие радовали глаз их создателей, но в то же время в общем сохраняя очертания бывших холмов из-за очевидного желания строителей сберечь и силы, и пространство. Выдалбливание жилищ внутри холмов также было продиктовано необходимостью.

Подойдя ближе, Тарзан увидел, что известняк, вынутый в результате работы, был использован для сооружения внешних стен вокруг каждого строения или группы строений, получившихся из общего холма, а позже он узнал, что эти камни использовались еще для заполнения неровных впадин между холмами и прокладки мощеных улиц по всему городу, появившихся не столько из-за реальной необходимости иметь мощеные улицы, сколько из желания найти простой способ избавиться от большого количества каменных обломков.

Люди ходили по городу и по узким выступам и террасам, нарушавшим контуры зданий, что, по-видимому, являлось отличительной чертой архитектуры хо-донов – очевидной уступкой врожденному инстинкту, происхождение которого можно проследить вплоть до их прародителей, обитавших в утесах.

Тарзан не удивлялся, что даже с близкого расстояния он не вызывал ни подозрений, ни любопытства у тех, кто его видел, поскольку, если не подойти к нему вплотную, он мало чем отличался от местных жителей, напоминая их и внешностью в целом, и цветом кожи. У него, разумеется, сложился план действий, и, единожды решив, он уже не колебался, приступив к его осуществлению.

С той