Сибирский приключенческий роман 4 - Татьяна Ивановна Ефремова

возникали неожиданные паузы, позволяющие перекурить, перевести дух и собраться с силами. Такие подарки преподносила сплавщикам их «кормилица». Зубастая цепь без передыха нанизывала брёвна одно за другим и постоянно рвалась от этого придуманного людьми напряжения.

К бригаде были приставлены трое мастеровитых работяг из местных. Как правило, они работали внизу, на воде. Когда происходил обрыв цепи, один из мужиков бежал за огромным разводным ключом и принимался за работу. Раскрутить огромные гайки и болты, заменить отрезок цепи на новый, снова собрать зубастую змею, натянуть звенья – на это могло уйти до получаса. И народ на «полка́х» облегчённо присаживался, затевая перекур.

В сгущающихся сумерках раздался еле слышный звон. Он усиливался, нарастал, заполняя всё пространство. Тучи комаров вынырнули из тайги и грозно загудели над головами людей. Они роились над эстакадой и словно выжидали подходящий момент, чтобы спикировать на лицо или открытые руки.

Ребята достали из карманов флаконы и стали растираться жидкостями, которые должны были отпугнуть эту армию. Впрочем, как показали предыдущие ночные смены, ни одеколон «Гвоздика», ни специальное средство «Ангара» особого впечатления на сибирских кровопийц не производили. Они были вонючими, но отпугивали комаров ненадолго.

– Когда собирался, бабка дала настойку эвкалипта. Вроде на несколько часов хватает. Попробуй, – сказал Валера и всучил Ильдару бабкино снадобье.

Сидевшие рядом зэки поначалу на комаров не реагировали. Затем Крысалёв обратился к напарнику:

– Давай, зажги. Вишь, жрут окаянные.

Тимоха спустился вниз и быстро соорудил костёр под эстакадой. Конечно, разводить огонь запрещалось, но ночью действовали свои законы. Радулин вывернул карманы и побросал в огонь еловых шишек. Дым от костра поднялся на площадку, накрывая студентов и зэков белым одеялом и ароматом хвойного леса. Довольный Антон Михайлыч затянулся папиросой и принялся рассказывать:

– Недавно на Енисее в деревнях праздник отмечали. Называется Акулина гречишница. Так вот… По народным приметам с этого дня лето и начинается. После праздника появляются комары, оводы, гнус всякий. Корову днём не выведешь… Бежит из стада от слепней, мух обратно в деревню… Бесится, прячется под навесом, машет хвостом. Оттого энтот день ещё называют Акулина – задери хвосты.

Бревнотаска дёрнулась, заскрипела и принялась грохотать цепью, показывая, что конец смены ещё не наступил. После небольшого перерыва вновь потянулись стволы, поднимая объём кубатуры до нужной отметки.

Через пару часов, когда казалось, что сил не осталось, на «полка́х» случилась история, которую опасались больше всего. Ильдар не обратил внимания, кто из ребят поторопился и взялся перекидывать «сороковку» в одиночку. От чрезмерной усталости, от огромного желания закончить побыстрее смену сплавщик сбросил бревно, не дойдя до середины штабеля. Ствол кособоко свалился с бревнотаски, упал на высокий, почти собранный штабель, и понёсся наискосок стеллажа. В преддверии того, что будет дальше, по эстакаде разнесся отборный мат. Набравший скорость кругляк покатился по краю штабеля, всё больше вынося за его границы «полки́» один из концов ствола. Наконец, центр бревна перекатился через край – и ствол рухнул с пятиметровой высоты.

Деваться было некуда. Радулин со злостью рванул сигнальный шнур. Прибежавший бригадир посмотрел на упавшее бревно, обложил всех матом и высказал мнение, откуда растут руки у жителей столицы. Затем он повернулся, наорал на зэков и побежал за подмогой.

Обхватив шестиметровый ствол, мужики и студенты рвали пупы подавая его наверх, где другая группа работяг арканила конец бревна, перебрасывала канат на другую сторону штабеля. Словно рабы, строящие египетскую пирамиду, сплавщики громоздили мокрое тяжеленное бревно на полку. Наконец, когда беглец был поднят и уложен в штабель, красный от напряжения бригадир посмотрел на взмыленную бригаду и сплюнул через зубы:

– Шабаш! Валим отсель.

Начало светать. Небо всё ещё оставалось тёмным, но уже обозначилась кромка с восточной стороны. Московские студенты доплелись до барака и не раздеваясь рухнули на топчаны. Поднимающееся солнце заглядывало в окна красного уголка, пробегало своими лучами по лицам спящих, но попытки светила разбудить молодых сплавщиков были тщетны. Барак надолго погрузился в тишину.

…Наступившее воскресенье подвернулось как нельзя кстати. Можно было расслабиться, на какое-то время вырваться из сплавного конвейера, не оставлявшего сил после каждой смены.

Как и в предыдущие дни, погода выдалась жаркой. Ильдар решил спуститься к реке. Сколько времени прошло с тех пор как он приехал в сибирский город, а посмотреть Енисей вблизи, потрогать руками сурового «батюшку» до сих пор не получилось.

Он проходил небольшие озерца, вытянувшиеся вдоль берега. Весеннее половодье притапливало эту часть Енисейска и оставило после себя блюдца, вокруг которых обильно разросся кустарник, поднялась высокая трава.

По бокам крутого склона росли деревья. Ильдар вышел к тому участку реки, где сплавщики проложили мостки, далеко уходящие от берега. Справа от мостков, на внутренней стороне излучины реки расположился остров. Да, пожалуй, и не остров, а широкая песчаная коса, повторяющая изгиб реки. Между ней и берегом покачивались пригнанные сплавом брёвна. Видимо, косу использовали как запань, закрывая естественной преградой плоты, пригнанные с верховьев Енисея или с Ангары.

«Пожалуй, до другого берега будет километра четыре, не меньше», – подумал молодой человек, смотря вдаль.

Возвышенные берега правобережья Енисея переходили в горные холмы и большей частью были покрыты лесом. Там начиналась тайга. Хоть солнце залило берега ярким светом, таёжный лес выглядел суровым и мрачным. Где-то в его глубине находился лагерь или, как говорили местные, «зона».

Там же, на правом берегу реки, пристроилось село Епишино. Почти под сотню дворов, но ничем особым не примечательное. И тем не менее, его связали с левым берегом паромной переправой. Не для каждого енисейского села строилась пристань и пускали паром.

Удивление Ильдара ещё более усилилось, когда он увидел, что дорога от города, при подходе к переправе, раздваивалась, образуя вилку. Один конец накатанного пути вёл к пристани, а другой, также добротно уложенный, утыкался в кромку воды. На другом берегу Енисея, где жили епишинцы, дорога имела такое же раздвоение.

В зимнее время, когда река покрывалась льдом, рядом с пристанями, от берега к берегу, создавалась ледовая переправа. Таким образом, между городом и селом круглогодично действовало транспортное сообщение.

Чем объяснялась такая забота о селянах? Да и о них ли шла речь? Ответы на эти вопросы прятались в глубине Северо-Енисейской тайги.

От Епишино была проложена грунтовка, пересекающая много ручьёв и рек, больших и малых, имеющих колоритные названия, вроде ручья Чиримба или полноводной реки Большой Пит. Дорога шла через урочища, обходила болота и поднималась к таёжным вершинам. Она тянулась на триста вёрст через посёлки Брянка и Новая Калами. Последний находился в живописном месте среди гор, покрытых лесом. Колоритное название Калами,